Солнечный диск раскалился добела и даже сквозь тонированные стекла офиса генерального менеджера отеля «Солнечный берег» на него было больно смотреть. Обесцвеченное снопом яркого света, кипенно-белое небо приобретало нежную голубизну только у линии горизонта и плавно стекало в васильковое море.

Море… Для людей, всю свою жизнь проживших вдали от него, постоянно движущаяся толща воды внушает непонятное благоговение и поистине неземное притяжение. Попробовав однажды, вы с тоской будете вспоминать, как ласковые волны обволакивают со всех сторон, нежно обнимают, качают и убаюкивают, возвращаться снова и снова к мечтам о чувстве неги и блаженства, которое когда-то испытали… Вы побывали в раю… В раю на грешной земле…

Лана представила себя в этом раю так явно, что мурашки удовольствия пробежали по всему телу. Она невольно поежилась и глубоко, с сожалением вздохнула: на пути в рай полно препятствий, через тернии к звездам, без труда не выловишь и рыбку из пруда и так далее…

Встреча на официальном уровне затягивалась. Нонна слушала генерального менеджера, изображала деловую женщину, крутя в руке ручку с листочком. Мила, как могла, вникала в беседу, хлопала большущими ресницами и пыталась уяснить хотя бы суть по интонациям в разговоре, вытягивая шею и морща лобик. Иринка, прикрыв глаза ладонью, наглым образом дремала в кресле, а Лана, заняв позицию у окна с видом на море, мечтала, мечтала и мечтала…

Всей душой она уже лежала в шезлонге на пляже, кушала манго и бананы, доставая их из плетеной корзины, стоящей на столике рядом. Желудок, проникнувшись вкусной картинкой, неожиданно громко выдал продолжительную музыкальную фразу из произведений великого Шнитке, и Ланка, пытаясь заглушить концерт живота, наигранно закашлялась. В голове же, тяжелой и гудящей после вчерашней дани традициям, всплыл закономерный вопрос: «Если не считать выкушанного спирта и растерзанной на четверых палки копченой колбасы, когда мы ели по-человечески последний раз?». По всем подсчетам выходило, что давно.

…После нескольких месяцев подготовки к отъезду и постепенно умирающей надежды на благополучный исход задуманного предприятия они, наконец, получили на руки необходимые бумажки: справки, приглашения в Египет, въездные визы и трехмесячный рабочий контракт. И даже тогда, стоя на перроне железнодорожного вокзала, слушая объявление диктора, что поезд отправится через пять минут, прощаясь с родителями, друзьями и подругами, им казалось, что стрелки больших вокзальных часов играют в детскую игру «Замри!», и не верилось, что цель почти достигнута. Долгожданная, невероятная и желанная мечта маячила совсем рядом, рукой подать, спускалась с облаков и витала так близко к земле, что не терпелось запрыгнуть в вагон и помчаться ей навстречу. Какая еда? Кто о ней вспоминал?! Они питались духом победы, счастья, долгожданной удачи и заслуженной эйфории.

Четыре «сопливые кривоссачки», как называл их уважаемый наставник Тыничкин, сделали это без всемогущего руководителя «Современника», где были «прописаны» Ирина, Мила и Лана, без Нонкиного шефа, балетмейстера ансамбля «Созвездие», без всяких прожженных импресарио, наглых менеджеров каких-то арт-контор, отпочковавшихся от Министерства культуры, Москонцерта и даже Госцирка в то непростое, смутное время под названием «Перестройка».

Когда в Ланкину голову приходила мысль о том, что четыре «сопливые кривоссачки» добились всего сами, она суеверно гнала ее прочь: «Нет! Это не я!», но, оглядываясь вокруг, ясно видела ультрамариновое море, яркое, слепящее глаза солнце, белый, как сахар, песок, величественные пальмы у огромного голубого бассейна с водопадом, статуи и витражи египетского отеля-дворца, и сердечко ее робко сжималось от всеохватывающей радости и желания поскорей почувствовать себя восточной принцессой.

Ей вспомнилась школа, где учились обе подруги. Учились довольно посредственно и воспринимали «самое лучшее в мире образование» как вынужденную обязанность, от которой не убежать и не скрыться. Казалось странным, что такая удача и безмерное счастье выпало именно им. Ведь даже в их классе было много достойных и целеустремленных мальчиков и девочек, желающих чего-то добиться, доказать, занять, быть или казаться, а они с Милкой никогда не стремились к заоблачным высотам, а если честно, вообще ни к чему не стремились. Жизнь текла своим чередом, и это их устраивало.

И вот однажды их час пробил. Пробил неожиданно, когда оттарабанившая восьмилетку в прошлом году и только что вернувшаяся из Египта странная девица Нонна, которую они знали визуально и никогда тесно не общались, заговорила про работу за границей. Они даже не подумали «Почему именно мы?», «Что для этого нужно?», «Мы сможем?» и браво ответили «Да!!!». От таких предложений в то время не отказывались. Единственное, что пришло им в головы: «Недосягаемая, трудноуловимая, эфемерная, голубая мечта, которая, скорей всего, никогда не сбудется…», но они суеверно прогнали пессимистичную мысль прочь.

Проболтали втроем весь вечер. Составляли планы, распределяли обязанности и обсуждали проблемы, которые должны решить в ближайшее время. Основной была необходимость найти четвертого члена команды. Милка и Лана разом подумали об одной и той же кандидатуре:

— Иринка Кущина!!! — синхронно крикнули они друг другу в лицо и быстро составили план разговора, который решили осуществить на этой же неделе.

Момент был как нельзя более подходящий. Один из танцоров «Современника» недавно женился и все были приглашены на маленький сабантуйчик. Как всегда, мужики брали на себя обеспечение выпивкой, а девушки — закуской. Мила и Лана, нарезая нехитрый салатик, были сердечно благодарны так своевременно женившемуся белобрысому Сережке по прозвищу «Седой», давшего им возможность «завербовать» Иринку в непринужденной обстановке.

Кущина Ирина, кудрявая зеленоглазая шатенка, находилась в зените скандальной славы. Год назад она буквально сбежала в тот же Египет с шоу-группой конкурирующего с «Современником» ансамбля «Русские кренделя», чтобы зарабатывать не советские красивые рубли, а американские «противные» доллары. Тыничкин был не просто в гневе — в ярости. До этой Иринкиной эскапады были другие танцоры и танцовщицы, покидавшие его ансамбль: кто с вынужденно-милостивого согласия шефа переходил в профессиональные коллективы, кто просто заканчивал свой путь в искусстве и уходил с головой и балетными ногами в семью, некоторых Тыничкин выгонял сам, в силу творческого склада характера с большой помпой и оглушительным треском, но тот случай перешел все границы. Борис Ермолаевич несколько месяцев не уставал поминать Кущину недобрым, огнеметным словом и доказывать остальным членам коллектива, что они намного счастливее этой «брызгоструйки с греческим профилем»: «Меркантильная мокрощелка» сейчас в каком-нибудь гареме стоит в очереди на доступ к телу султана, а вы — танцовщики прославленного «Современника», артисты, несущие доброе и вечное искусство в массы!»…

Шел 1992 год. Каждый был по-своему «благодарен» Михаилу Сергеевичу за неожиданно грянувшие реформы и за их грандиозные последствия, за неуемный «плюрализьм», непонятный консенсус, «сухой закон» и карточную «диету». Поговаривали, что Соединенные Штаты, отчаявшись победить в борьбе за мировое господство, поставили на кон свою последнюю козырную карту: ЦРУ, договорившись с английской разведкой, забросило в Союз страшного и ужасного, законспирированного под кличкой «Меченый» агента 007. Старина Джеймс никогда не подводил начальство, и сейчас успешно приближался к выполнению поставленной задачи, то есть разрушению «колосса на глиняных ногах» изнутри. Граждане «колосса», предусмотрительно втянутые в соцсоревнование по кооперации, индивидуализации трудовой деятельности и несоразмерной болтологии, терпеливо ждали процветания, обещанного следствия реформ. Семьдесят лет вся страна, голодая, но гордо подняв голову, шагала к светлому будущему при коммунизме, а теперь, резко развернув оглобли, голодая пуще прежнего, двинулась в противоположном направлении — к упорно ускользающему из вида «загнивающему» капитализму, не видя дороги и блуждая в потемках дебетов и кредитов.

Все было бы хорошо и очень привычно — русские любят страдать и настолько терпеливы, что нередко кариес переходит в гангрену, но вот великоросская гордость быстро сдавала позиции. В рамках провинциального «Современника», как ни старался Тыничкин, Иринка слыла передовым героем-революционером. Все, как один, желали себе такой же судьбы и мечтали нести доброе и вечное искусство в массы за определенное количество зеленых бумажек с горячо любимым президентом Франклином в любом другом месте нашей планеты, хоть на экзотическом Берегу Слоновой Кости, но только не в великой державе под названием Советский Союз.

Каково же было удивление, когда Ирина, вернувшись через три месяца в родные пенаты, не поехала в тот денежный край снова: ее группа отправилась в Каир, заменив Иринку на кого-то другого. Мужская половина «Современника» была уверена, что данный пердюмонокль случился потому, что Ирина не «дала» Роме, Роману Вячеславовичу, руководителю «Кренделей», а женская — судачила о грустной, романтической истории, где была замешана великая, но несчастная любовь.

Через некоторое время разговоры поутихли, чтобы в один прекрасный день разгореться с новой силой.

Тыничкин не был бы Тыничкиным, если бы не сумел «перестроиться» и достать заграничный рабочий контракт. «Современник» возликовал, воспрял духом, стал лихорадочно готовиться к поездке в коммунистический Китай и уже забыл о героине всех толков-кривотолков, как именно в тот момент и состоялось возвращение блудной Кущиной.

Она появилась в коридоре, гордо вышагивая, как по подиуму. На Иринке красовались добротные, качественные вещи, явно не производства местных кооперативов и не товар челноков с Центрального вещевого рынка. Женская половина распознала это сразу, так как все могли одеваться только на базаре, а немыслимую красоту наблюдали в пионере заграничных журналов мод «Бурда Моден», что сметался с прилавков в мгновение ока редкими счастливицами. Те, кто не успел, перефотографировали каждый новый номер и умилялись ярким нарядам из воздушных шелков, золотой парчи, прозрачного шифона, ломали головы, что такое авокадо и анчоусы, прочитав в отделе рецептов про модные диеты, и завидовали моделям, плавающим в ароматических ваннах с добавлением лепестков роз. «Вы все это можете! Вы этого достойны!» — кричали с каждой страницы, но не объясняли, как выкроить из семейного бюджета лишний рубль на парчу, если макароны и хлеб выдаются по карточкам, а законной зарплаты не видно месяцами…

Узрев свою бывшую, мило преобразившуюся товарку, одна половина ансамбля затаилась в преддверии бури, а вторая приготовилась к развлекательному шоу. Но Тыничкин… Ох уж этот Тыничкин! Опять всех удивил: поговорив с Ириной в своем кабинете при закрытых дверях минут десять, он торжественно объявил, что она вновь допущена сеять доброе и вечное и, плюс к тому, как начинающий и перспективный хореограф с опытом работы в другой стране поставит несколько танцев для программы, которую «Современник» повезет в Китай.

М-да… Этот случай был моментально вписан большими буквами в раздел «Очевидное-невероятное» богатой истории ансамбля и вызвал временное пребывание участников коллектива в прострации. В конце концов некоторые решили, что Тыничкину и Кущиной хватило десяти минут при закрытых дверях на все, а другие, наблюдая такой неожиданный консенсус, списали произошедшее на благотворное влияние перестройки.

До этих ошеломляющих событий Ирина ничем не выделялась из коллектива. Изредка Ермолаич ставил на нее сольные номера, доверил съездить на гастроли в Румынию, потом включил в списки на Мальту, но она неожиданно отказалась. Настоящую причину Ирина объяснила только подруге Леле, танцевавшей в том же «Современнике», но раз за разом «пролетавшей» мимо заграничных поездок:

— В Румынию кто поехал? Двенадцать «неприкасаемых», кто в коллективе сто лет отпахал, а из новичков — чумная Зина да я… Цвет нашей женской половины в четном числе, следовательно, шесть двухместных номеров, а солистки Зины как соседки мне на всю жизнь хватило! Эти, которые из букета нарциссов, сквозь тебя смотрят, а Зинуля — девушка с большими странностями.

— Согласна насчет Зины. То, что ее Ермолаич вечно в пример ставит на лекциях о важности сценической улыбки, уже говорит о многом… — поддакивала ей подруга с прекрасной русской фамилией Ракова. Тыничкин упорно называл ее Сракова в минуты удовлетворения исполнением того или иного шедевра, а если Оля танцевала не в полную силу, без огонька и сценической улыбки, — «студебейкером-бомбометателем».

— То, что ее тридцать два, а может и больше с окраин города видно, это полбеды… Тут не только физические причины. У нее, оказывается, мама умерла два года назад… Я все понимаю: большое горе со всеми вытекающими… Но когда ежевечерне в номере гостиницы Зина становится на колени перед ее фотокарточкой и начинает громко, с выражением докладывать, как был прожит день, что она думала и к каким выводам пришла, это уже слишком!!! Тем более что выводы по поводу прожитых дней у нее тоже странные…

— Она перед фоткой стихи не читала случаем? — поинтересовалась Лелька. — А то мужики говорили, что Зина им свои опусы посвящает. Напишет, например, Балабанову:

— Стихи нет, но песни пела… — рассмеялась Ирина и тут же опять вспыхнула:

— Задолбала меня эта Образцова! Я и сама обожаю в душе песни орать, а Зинуля, как оказалось, несколько лет успешно запевала в народном хоре «Эх, дубинушка, ухнем!». Теперь представь… Я в душе, блаженствую, настроение поднимается, выходит из берегов и вот он — рубеж «Щас спою!»… Я вздыхаю полной грудью и с чувством вывожу: «Из-за о-о-острова на стре-е-ежень…» и далее «Выплыва-а-а-а…», как слышу, что Зина интеллигентно крушит дверь в ванную. Ты, говорит, «а» не так тянешь, надо губы сложить в «о», а тянуть «а». Я ей в ответ: «Спасибо, что вы вовремя вмешались!» и дальше по своему репертуару. Так эта зараза под дверью стоит и на каждое мое «а» комментарии вставляет! И так две недели… Я уже и петь перестала, так Зинуля сама начала предлагать спеть на два голоса «Ой, то не вечер, то не вечер». Ей-богу, была мысль убить ее об стену…

После одиночества в поездке по Румынии Иринке не хотелось оказаться в таком положении еще раз. Первый выезд за границу был омрачен тем, что она только что перешла во взрослый ансамбль, где действовали свои негласные правила, где никого еще не знала, где не успела ни с кем подружиться… Когда замаячила поездка на Мальту, подружки уже были, но после оглашения списков достойных высокой чести развлекать островитян Ирина поняла, что опять не повезло: ее имя было, а вот подружек — нет… Она промямлила Ермолаичу что-то про внезапную болезнь всех родственников и невозможности лишить их такой расчудесной сиделки в виде самой себя. Коллектив дружно повертел пальцем у виска, а Тыничкин взял кого-то другого, тем более что недостатка в желающих не наблюдалось.

Потом Иринке все же довелось поехать в Италию, да еще и с подругами. И вот оттуда даже возвращаться не хотелось…

Танцуя на итальянских сценах, сидя в ресторане или рассматривая окрестности, мелькающие за окном их автобуса, она задумывалась о том, что здесь, в этой чужой стране, в чужом мире ей намного уютнее и комфортнее, чем в родной России. Импонировала забота официантов и персонала гостиниц, где бы они не останавливались. Восхищала чистота улиц и яркость красок в городах и городишках, ни в коей мере не сравнимая с серостью советских городов. Завораживало море, которое они видели несколько раз, проезжая по серпантину хорошо содержащихся дорог без ухабов и рытвин.

Они однажды даже искупались. Правда, шел дождь, но сорок безумцев из далекой России все равно полезли прыгать на волнах, чем удивили местных обывателей и дали пищу для размышлений на целый год вперед.

Ей нравилась благожелательность людей, обыкновенных прохожих. Они улыбались… Иринка не заметила ни одного лица, на котором бы читалась вселенская печаль, озабоченность завтрашним днем, раздражение и неудовлетворение своей жизнью. Казалось, что она пребывает в волшебной, неземной стране, где всегда есть радость, веселье и счастье…

…Уперевшись лбом в оконное стекло поезда, прибывающего на первый путь родного вокзала, она чуть не плакала. В реальности, неумолимо надвигающейся вместе с перроном, не ожидалось ничего интересного, волнующего и сверхординарного… Надо поступить в училище культуры и искусств, экзамены в институт культуры (сколько мечтаний было связано с поступлением туда!) она сознательно послала на… из-за сказочной страны Италии, хотя документы подала и даже усиленно готовилась. Директриса школы пыталась наставить Иринку на путь истинный, говоря, что образование намного важнее танцулек, пусть даже и в Италии, но Иринка ясно понимала, что институт незыблемо простоит еще год, а вот поездка, возможность побывать там, где никогда не была, вряд ли представится еще раз.

Все же она ловила себя на мысли: «Лучше бы не ездила, не видела и не знала, что можно жить по-другому! Избежала бы столько проблем и душевных терзаний…» Понимание того, что все, что было ее жизнью здесь, уже не так привлекательно и все перспективы не так желанны, как раньше, не прибавляло оптимизма и не поднимало настроения при возвращении в родной город.

Иринка увидела маму, выискивающую в бесконечной веренице окон ее, любимую… Как же она соскучилась по своим! Мама! Мама! Я здесь!..

Поезд плавно катился… Мама исчезла из рамки вагонного окна, уступив место чужим лицам, чужим машущим рукам и чужим мелькающим силуэтам…

Глаза встретились с глазами Виталика, державшего в руках дежурный букетик из трех роз. Сразу почему-то вспомнилось, как он нес ее на руках до дома, когда натерла ноги новыми туфлями на выпускном вечере, как бегал на переменах за мороженым и как они дрались, подкладывали друг другу кнопки и мазали стулья клеем до того, как стали встречаться… Оконная рама, калейдоскоп плывущих картин, неумолимо двигалась, оставляя за кадром уже прошлое…

Ей не нужны «виталики» с чахлыми, грустными цветами. Глядя на них, в уме всплывали ассоциации с угрюмой и серой атмосферой…

Решение смутно вырисовывалось еще в Италии и окончательно оформилось в ту самую минуту, когда увидела медленно надвигающийся перрон, привычное серое здание вокзала, маму, которая не видела сказки наяву, и паренька с убогими розами.

«Я хочу выходить на улицу и улыбаться. Просто лыбиться от того, что я живу, и чтобы люди не думали, что я недоразвитая и так же радостно улыбались мне в ответ. Чтобы меня любили и уважали только за то, что я такая, со своими слабостями и причудами. Чтобы не орали в общественном транспорте: «Подвинься, чай не сахарная!», потому что я сахарная и есть! Здесь все тебя душит, пригибает к земле, показывая, что именно там твое место. Но кто сказал, что я родилась ползать, а не летать? Что через год-два я выйду замуж, приобретя какого-нибудь «виталика» в качестве мужа, как все, не выделяясь, рожу ребенка, выучусь на какого-нибудь педагога и буду работать, как лошадь, чтобы было все как у людей? Засасывающее, пресное болото… Полное лягушек с большими грустными глазами…»

Как же хотелось сбросить лягушачью кожу, взмахом рукава решать проблемы, творить чудеса и достоверно знать, что царевич уже скачет на вороном коне, обнажая меч, готовый защищать свою принцессу…

«Не хочу быть телкой, теткой, бабой… Передовиком производства, победителем соцсоревнования, матерью-героиней… Почему нельзя быть просто женщиной?»

Воображение рисовало прекрасное будущее, где есть место только очаровательным в своей слабости женщинам, которым не нужно входить в горящие избы и останавливать своих коней-мужей на скаку в какой-нибудь шинок. Женщинам, гордо перекидывающим через плечо дамскую сумочку, а не сгибающимся под тяжестью авосек, загнанно спешащим после работы домой, чтобы накормить мужей, которые тоже вернулись с трудового фронта и, лежа на диване, листают журнал или газету. Женщинам, пользующимся хорошей косметикой, одевающимся как им нравится, а не вынужденным ковыряться намотанной на спичку ваткой в остатках губной помады и выкраивать себе выходной наряд из бабушкиных платьев.

«Рожденные ползать! Освободите взлетную полосу!» — решительно сказала про себя Иринка и схватилась за ручку чемодана. Поезд прибыл на первый путь…

Она еще не знала, как исполнить свое желание, но на задворках сознания росла уверенность, крепло убеждение: жить здесь и так она не будет. Обязательно что-нибудь случится, появится шанс, мелькнет возможность, и лягушка станет принцессой. Пусть только в своем, маленьком королевстве, но это будет ее собственное, такое, какое захочет.

…После Италии жизнь потекла ровно, скучно, без всплесков и эксцессов, кроме, пожалуй, некоторых случаев, когда Ермолаич устраивал доморощенные версии телепрограммы «Вокруг смеха», поддевая Иринку за выдающийся греческий профиль и настойчиво предлагая поработать флюгером.

Носик, действительно, был немаленьким, с аристократической горбинкой, но длинные, густые, вьющиеся волосы, обрамлявшие лицо, отвлекали взгляд. Настоящей бедой была сложившаяся балетная традиция, когда волосы убирались в высокий пучок и вся голова лакировалась во избежание лохматости. Лишаясь своей красоты всякий раз, приходя на репетицию или концерт, она глядела в зеркало и видела на лице только пресловутый нос, предмет насмешек.

Родилась Ирина с маленьким, прямым, может, немного длинным носиком. Где-то лет в пять, катаясь с горки, Ируська вылетела с санок прямо в сугроб, который оказался не сугробом, а горой льда. Бедная девчушка влепилась в твердый, как камень, лед самой выдающейся частью лица. Она не поняла тогда, сломала ли свой носопырник или просто сильно ушибла, но через некоторое время появилась горбинка.

Потом подружки соревновались, кто, раскачавшись на качелях, прыгнет дальше всех. Ируська раскачалась, прыгнула и обернулась посмотреть, как далеко. В тот самый момент коварные качели исполнили неожиданное «Хрясь!» и припечатали многострадальный нос во второй раз. Родителям Ирина не жаловалась и те удивлялись: «Надо же! И у отца, и у матери такие же носы! Только мы их переломали в детстве, а у дочки само растет! Интересные гены…»

Когда дочурка была уже в классе седьмом, работа над своим внешним обликом завершилась. Иринка подралась с местным хулиганом. Почему-то в школьные годы очень популярным методом поухаживать за девочкой, показать, что она тебе нравится, был метод подраться, ущипнуть, треснуть портфелем по башке. Видно с этим местным хулиганом у Ирусика была обоюдоострая любовь. Махая длинными, балетными ногами, она лишила его двух зубов, а он в очередной раз поправил Иринке горбинку…

Слава Богу, имелась замечательная копна волос, но если представить, что большую половину жизни она проводила в «Современнике», где эту красоту нужно было «убивать»…

Однажды Ермолаич доверил Иринке станцевать сольный номер на концерте. Она старалась, как могла, в полную силу, знала, что после концерта состоится собрание, где будет лекция о сценической улыбке и, соответственно, если напортачит — прилюдная порка матюгами. Исполнение Тыничкин не затронул, но выдал другое:

— Слушай… Я никогда раньше не замечал… Ну и носяра у тебя!!! Прямо Джомолунгма, Эверест!!! Это я в середине зала сидел, а что люди на первом ряду?!

Ирусик вспыхнула и захотела провалиться сквозь землю.

— Короче, только одной тебе… Слышали? Одной Кущиной!!! Я разрешаю не зализывать голову и даже выпускать одну или две кудряшки-завлекалки на лоб!

Сейчас, после возвращения из Каира, Ирусик вообще наплевала с высокой горы на балетные традиции и выпускала завлекалки даже на висках, создавая вокруг личика этакий ореольчик, который отвлекал взгляд от «носяры» и делал Ируську красавицей.

Программа для Китая требовала совсем других традиций, костюмов и внешнего вида. Иринка, проработавшая три месяца в современнейшей дискотеке, быстро заняла место главного судьи по всем вопросам: что будет хорошо, а что неприемлемо для настоящего эстрадного модерн-шоу. Танцоры учились работать на огромных каблуках, а не в специальных сапожках или туфельках для народных танцев, в которых удобно было выполнять дроби и крутить альбертасы, с распущенными волосами, которые лезли в лицо, и объемными головными уборами из перьев, то и дело слетавшими при резких поворотах. Старые устои в виде зализанных голов, накладных ресниц, кровавой губной помады и синих теней с бровями а ля царица Тамара уходили в Лету.

Все старались, учили новую программу, мечтали о грядущей поездке в Китай, однако счастливый момент все откладывался и откладывался. Никто не терял надежды, но стали появляться первые сомнения. К тому же Мила и Лана прекрасно понимали, что даже если случится такое счастье, как долгожданный отъезд к узкоглазым, их возьмут туда при условии, что первая половина ансамбля переломает ноги, а вторая вымрет.

Дисциплина в «Современнике» была очень строгой для новеньких, или молодежи, как называл всех танцоров, закончивших обучение в студии и перешедших во взрослый ансамбль, руководитель Тыничкин. Те же, кто прозанимались в «Современнике» два-три года, получали некоторые поблажки и становились героями знаменитых матерных экспромтов в исключительных случаях. Стаж в ансамбле Милы и Ланы приближался уже к трем годам, но никаких изменений в статусе они не замечали и, как ни странно, относились к так называемой «молодежи». Подруги оказались в числе последних новичков и других пополнений «Современника» давно не было, а если и были, то люди долго не задерживались, уходили и освобождали нишу «молодняка», возвращая туда Милу, Лану и еще человек десять молодых балерин.

Девчушки пятнадцати-шестнадцати лет предсказуемо тусовались вместе, не влезая в дела уже взрослых, работающих, имеющих детей женщин, что протанцевали в коллективе по несколько лет. «Старушки» получали места на первых линиях, сольные куски в шедеврах Ермолаича и возможность выбрать костюм в костюмерной в первую очередь. «Молодняку» часто прямо перед концертом приходилось ушивать доставшийся костюм до нужных размеров или отдавать выбранное, выглаженное платье опоздавшей «старушке», так как оно оказывалось давно принадлежащим ей. Места в раздевалке тоже были распределены. Новенькая, приходя первый раз на репетицию ансамбля, несколько минут тыкалась во все углы, пока не понимала, что переодеваться ей придется чуть ли не на полу.

Борис Ермолаевич, любитель высоких и худых женщин, собирал, холил и лелеял в «Современнике» именно представительниц этого вида. В коллекции насчитывалось около двадцати особей, и все они были в статусе неприкасаемых «старушек-лосяр». Были «старушки» и среди «карманных балерин», как называл Тыничкин коротышек. Ланка вполне могла подойти к «лосярам» по всем параметрам, а Милка, хоть и не худая, но высокая девушка, могла создать новый подвид «старушек», но ввиду вышеописанных причин в состав элиты их не брали. Это не воспринималось так печально, когда они только перешли в ансамбль, все было впереди и, как казалось, не за горами. Но шел уже третий год их пребывания в «Современнике», и стартовый энтузиазм улетучивался. Как ни потели на репетициях, как ни старались показать, что они тоже много могут и не хуже, как ни отмалчивались в ответ на насмешки, результатов все не было и не было. Поэтому иногда и хотелось послать хореографическую карьеру куда подальше вместе с теми, от кого она зависела.

Обострение желания «послать» наступало, как обычно, весной и по праздникам. Именно весной начинались отчетные концерты и гордость города «Современник» ударно выступал буквально везде. По праздникам была та же история. Нормальные люди справляли 23 февраля, 8 Марта, встречали Новый год, провожали старый, напивались на днях рождения, а участники прославленного ансамбля были заняты на областных, городских, сельских, деревенских, заводских и так далее празднествах. Если концерт был не очень ответственным, например для свинарок и пастухов, победителей соцсоревнования в селе Кукуевка или Тудысюдыщево, поздравлять с успехами выезжал второй состав «Современника», то есть молодежь. Когда же успехов добивались европейские скотоводы где-нибудь в пригородах Бухареста или Берлина, великая честь поздравлять доставалась элите коллектива.

«Египет куда предпочтительнее!» — думали Мила и Лана. Если выгорит, подруги точно поедут, и никакие руководители не отнимут у них этого права. Иринка, конечно, не имеет таких проблем, ее возьмут, но… «Она уже там побывала и наверняка еще раз поехала бы с «Кренделями», если бы не Рома-козел. К тому же, по слухам, любовь неземная у Пирамид осталась…»

«Она должна согласиться! И ей выгодно, и нам. Свалим на Иринку постановку программы, да и вообще… Кущина — отличная кандидатура!» — расставили приоритеты подружки и, приятно волнуясь, понеслись в «Современник».

***

… — Еще один в тему!.. Одного «голубого» спрашивают: «Какая твоя голубая мечта?». Закатывает он накрашенные глазки в небо и с восторженной надеждой отвечает: «Играть в футбол за сборную Италии!» «Почему?» — удивляются все. «Ну, сами представьте… Выхожу я в голубой майке, голубых гетрах и голубых трусах на огромный стадион, где-нибудь в Милане или Риме. Играем с Германией. Счет до конца матча держится на нулях. И тут я, на последней секунде, стремительно пролетая, как синяя птица, забиваю красивый гол в свои ворота! Трибуны ревут: «Пидорас!!!», а я кланяюсь, кланяюсь…»

«Современник», чинно сидевший в мужской раздевалке за импровизированным столом, грохнул заливистым хохотом с хрюками, а новоявленный супруг Серега, выдавший такую «фишку», гордо приобнял драгоценную половину.

Вечеринка удалась: анекдоты сыпались как из рога изобилия, по причине спиртного, принятого на грудь, и неуемного смеха до колик образовалась очередь в туалет, сигаретный дым стоял столбом. Милка с Ланкой увлеклись настолько, что почти забыли о своих планах, если б не вмешался Его Величество Случай.

Федяева Людмила имела одну неискоренимую привычку: когда она начинала заходиться смехом, ей просто необходимо было сползти вниз по стенке, по стулу, по любому, кто находился рядом в тот момент, и прохохотаться там, внизу. Вот и сейчас, дождавшись своей очереди в туалет, Милка встала и направилась к уголку задумчивости, но услышала концовку про поклоны и стала сползать. За минут двадцать до этого девушки выставили на узкие скамейки ждущую своей очереди закуску. Как парашютист-профессионал, заливающаяся Милка приземлила свой зад, обтянутый льняной, непонятного цвета юбочкой, точнехонько в центре большого блюда с салатом «Оливье». Весь ансамбль заржал так, что с первого этажа с безумными глазами и трясущимися от плохих предчувствий руками прибежала бабуля-вахтер, дала подзатыльник крайнему сидящему у двери и, успокоившись, вернулась на свой пост. Именно после этого случая в «Современнике» стала гулять поговорка: «Напился и жопой в салат».

Расстроенная Милка курила, сидя на подоконнике, и ругала себя за то, что она все-таки точно недотепа и опять опозорилась, а Ланка лихорадочно терла пострадавшую юбчонку под струей холодной воды в туалете. Туда же по нужде зашла и Иринка. Они вместе похихикали над способностями Людмилы пристраивать свой зад в неположенных местах и уже собрались выходить, как горе-героиня очнулась, вспомнив, что мокрую юбчонку-то сняла и красиво стоит перед дверью в одних трусах. Иринка и Ланка предсказуемо загнулись в очередном приступе, а Милка аж вспотела:

— Сейчас бы еще раз опозорилась… Да что же я такая…

Иринка хлопнула себя по лбу, быстро выбежала и вернулась с пластиковым пакетом, где лежали тренировочные штаны, на счастье Милки оказавшиеся у нее с собой. Троица двинулась в раздевалку, но та оказалась пуста. Ансамбль переместился в танцкласс.

На штрафной стаканчик заглянул Костик Рогов по прозвищу «Лошарик». Он давно ушел в московский профессиональный коллектив и изредка навещал старых друзей в провинции. На этот раз он «явно не прошел мимо кассы», как выразилась Милка, и сидел на почетном месте Бориса Ермолаевича со стопкой в одной руке и бадьей домашнего рассола в другой. Работал катушечный магнитофон, на середине класса исполняли романтический дуэт из «китайской» программы Володя Балабанов и Ольга Ракова. Коллективно выбранный независимым экспертом «Лошарик» не забывал подливать себе из бутылки, успев ко второму куплету песни Джорджа Майкла основательно наклюкаться и заиметь красный нос с косыми глазами.

Отзвучали последние аккорды, Володя с Ольгой замерли в финальной позе обнявшись и ансамбль повернулся к Костику с немым вопросом в глазах. Отставив бадью и неторопливо закурив, он изрек:

— Ребяты! Любимые мои! Эт-то было х-харашо! Замечательно было… Особенно где ты, Вовка, Ольку раскрутил и выкинул к е… матери. И стоишь ты, когда она сольный кусок исполняет, тоже хорошо. Прямо дрож-ж-жь пробирает, как ты там стоишь!!! Хреческая статý́я!!! Но… По моему, дружескому мнению, не хватает тебе, Вов, этакой… души нараспашку. Ты же про любовь пляшешь! А у тебя энтой любви я не заметил. Вот раскрутил, выкинул к е…ням — другое дело. Все натурально, с глубоким артистизмом, аж сердце остановилось. Вот если бы, уважаемые влюбленные, весь шедевр с таким великим и непобедимым чувством…

Опять завели Джорджа Майкла, «влюбленная» пара начала изображать нечто великое и непобедимое, а Милка с Ланкой приступили к важному разговору, описывая все прелести и выгоды своего предложения. И когда был задан наболевший вопрос, а Ирина открыла рот, чтобы дать ответ, «Лошарик» молнией сорвался с почетного места, ударом кулака вырубил магнитофон, выхватил изо рта сомлевшего Сереги сигарету и, нервно пыхтя, помчался на середину класса.

— Вовочка! Не заставляй меня думать, что ты желаешь играть в сборной Италии!

Он отодвинул Балабанова от Раковой и громко скомандовал:

— А ну, дайте мне с пятой цифры, с куска ее сольного!

Пока кто-то пытался запустить магнитофон и найти пятую цифру, Костик брызгал слюной, изрыгал дым и ругался матом:

— Ну…твою мать! Ты как ее обнимаешь? Как школьник в подъезде! Смотри, как надо! Я тебя щас просветю… или просвещу… — семенил вокруг «хреческой статуи» «Лошарик», выписывая ногами замысловатые кренделя. — Где музыка, бля?!

Все оживились и приготовились посмотреть на работу настоящих профессионалов. Костик подергал ногами для разогрева мышц, сделал пару наклонов, встряхнул головой и был уже готов демонстрировать виртуозность танцев про любовь, вот только пятая цифра упорно не желала находиться. Не в силах унять профессиональный зуд, «Лошарик» махнул рукой:

— Ну и хрен с ней! Давай с любой!

Снова страдальчески завыл Джордж, Володя с безразличным видом красиво облокотился на любимый станок, Ракова замучилась от вечного и непобедимого чувства, а Костик все выжидал свою цифру номер пять. Наконец Оля застыла с одухотворенным лицом, вскинула руки к небу… и долгожданный момент выхода застоявшегося Рогова настал: как влюбленный пьяный коршун, он коварно подлетел к Ольге сзади, раскрыл руки-крылья и хищно захлопнул их у нее на талии, с разбегу ткнувшись красным «клювом» в Олькин затылок.

— Видал, итальянец, как надо обнимать любимую женщину?! — проорал, давясь пышной копной Лелькиных волос, «Лошарик».

«Влюбленная», опешив, покорно стояла и ждала дальнейших указаний, Володя, кивнув головой в ответ на реплику Костика, монотонно заелозил своей длинной ногой по станку, решив не терять время и посвятить свободные минуты хобби. «Лошарик» же сначала замер секунд на пять, а потом потянул Ольгу назад и та отдалась ведущему в танце, как настоящая профессиональная партнерша. Слившаяся воедино пара как стояла, так и легла на дощатый пол танцкласса. Громкое эхо падения заставило вздрогнуть весь ансамбль, Милку и Ланку — поперхнуться лимонадом, Серегу — пролить драгоценную водку мимо стакана, а Володю Балабанова — прекратить полировать станок и уставиться на пол, где внизу лежал Костик, вцепившись в Олькину талию, а на Костике — сама Оля с воздетыми к небу руками и с тем же одухотворенным лицом, что и до неожиданного ухода в партер. Рогов удовлетворенно храпел.

— Бли-и-и-ин, меня кто-нибудь оторвет от этого пьяноты?! — раздался среди могучего храпа жалобный стон Лели, и ансамбль рванул спасать пострадавшую от настоящего искусства.

Пока все были заняты безнадежным делом, пытаясь разогнуть намертво сцепленные Костины руки-крылья, Мила и Лана выполняли свою задачу, с лихорадочным жаром описывая возможности в стране фараонов.

— Я туда не поеду! — в конце концов услышали они и обомлели: «Она чокнутая!» — но после долгих раздумий успокоились банальным выводом, что чужая душа — потемки, и грустно доложили Нонне о своей неудаче.

В сотый раз Нонна поблагодарила того или тех, кто зовется Всевышним, за то, что у нее такая мать. Она научила ее многому, и теперь Нонна чувствовала свою силу. Эти две глупышки не смогли выполнить такого простого задания!!! Все в этой жизни нужно делать самой. Никто за тебя ничего не сделает! А уж эти две гусыни и для себя ничего не могут!

Нонна однажды уже встречалась с Иринкой в Александрии. Тогда и выяснилось, что в Египет уехали две группы из родного города: шоу-группа ансамбля «Созвездие», осевшая в «Санни Алекс», отеле Александрии, и «сборная солянка», созданная на базе ансамбля «Русские кренделя», где непонятно каким образом оказались Иринка из «Современника» и Жанна из того же «Созвездия». Благодаря Жанне и состоялось мимолетное знакомство Нонны и Ирины. В связи с этим Нонне показалось приличным заявиться к Иринке домой в качестве старой знакомой.

Высидев где-то с час и болтая ни о чем, Нонна распознала те неуловимые нотки, которые появляются у человека, неуверенного в себе. Здесь явно прослеживалась трагедия или неприятность…

— Не надо бегать от самой себя… Все равно не убежишь… — разглагольствовала Нонна. — И уж совсем не пристало хоронить себя после какой-нибудь неудачи.

Сама того не понимая, Нонна попала в эпицентр Иринкиных переживаний и сказала те же слова, что говорила сама себе Ирина, до сих пор не осознававшая смысла. В голове Кущиной что-то переклинило и она мысленно сплюнула через плечо: «Попробую еще раз! Была не была! Что я теряю?»

«Беседа проведена мастерски, с применением философии и психологии. Она сама не заметила, как сдалась! Права была мама: я — прелесть! — потирала руки Нонна, в душе довольная собой. — Не отказываться же от грандиозных планов, если одной чудачке, которой предлагают золотые горы, ударила в голову желтая жидкость! Такова жизнь: либо се ля ви, либо се ля вас!»

***

«Да… Хорошее качество — упорное стремление к цели. Нужное в нашей жизни и очень необходимое», — думала Ланка, изучая пейзаж за окном. И если признаться честно, она не находила в себе даже его зачатков. Получалось, что по административным вопросам буквально все сделала Нонна, а по художественным — Ирина. Даже Милка договорилась со своей строгой мамой-заведующей об аренде помещения детского садика для репетиций и этим внесла посильный вклад в общее дело. Ланка же все время пребывала как во сне, а когда открыла глаза, увидела перед собой море, солнце и песок. Сказка, да и только…

Конечно, пришлось пострадать, прежде чем оказаться в сказочном дворце на берегу моря: протрястись двенадцать часов в поезде, потратить последние сбережения на такси до аэропорта и мороженое на завтрак, прожить почти сутки в «Шереметьево», выдержать перелет до Каира и семь часов в автобусе. Полагалось бы упасть и не вставать… Ан нет… Надо ударно отметить конец долгого пути, а потом нестись, сломя голову, на встречу к какому-то Мистеру Твистеру, генеральному менеджеру или менеджерскому генералу, и заседать с ним второй час!

«Скоро квартет превратится в трио, если нас не покормят!» — Ланка нерешительно отвернулась от окна и плаксиво зашептала:

— Я сейчас скончаюсь от голода!

— Тихо! — Милка, преданно глядя на генерального, яростно щипала за бедро сладко дремавшую Иринку. — Видишь, Нонка щерится? Значит, заканчивают уже.

Генеральный менеджер отеля «Солнечный берег» мистер Юсеф действительно напоминал Мистера Твистера: коричневого цвета, в теле, совершенно лыс, во рту толстая сигара. Всем видом он кричал о своей важности, и ему не хватало только цилиндра с бабочкой. Сунув Нонке под нос несколько бумажек, он опять долго говорил, изредка зловеще клацая белозубым ртом, отображая серьезность момента.

Подмахнув каждый листок лихим росчерком, Нонна наконец встала и десять минут трясла руку мистера Юсефа, сердечно прощаясь. Все потянулись на выход: Милка зачем-то брякнула «Спасибо большое!», Иринка слабо кивнула головой, а Ланка, смущенно улыбаясь, два раза махнула ручкой.

— Уффф!

— Все!

— Отмучились!

— Теперь не мешало бы поесть, особенно пожрать! — заключила Ирина, но Нонна всех «обрадовала»:

— Какое пожрать?! Сейчас идем на рецепцию к мистеру Мэдхаду. Он будет показывать нам отель!

— Я не выдержу еще одного мистера! — вырвалось у Милки.

— Может, все-таки перекусим перед дальней дорогой? — со слабой надеждой спросила Лана, с ужасом представляя данный поход: отель, даже при взгляде из окна, поражал размерами, погода — температурой, а желудок — силой голодных спазмов, но Нонна твердо заявила:

— Девочки! Не время расслабляться! Первое впечатление — самое стойкое, мы должны продемонстрировать себя с лучшей стороны. Есть такое слово «Надо!».

— А есть еще фраза «А пошло оно все на хрен!» — возразила Иринка, со страдальческим видом потиравшая виски.

Но Нонна не сдавалась:

— Нам покажут, где мы будем работать, с кем мы будем работать, объяснят, кстати, где кушать, продемонстрируют пляж… Да! Предупреждаю: нам нельзя контактировать с гостями отеля…

— Чего-чего? А с кем можно? — перебила Милка.

— Со мной, Иринкой и Ланкой. Будем водить хороводы чисто женским, русским коллективом! — с оптимизмом заявила лидер, а потом добавила:

— По правилам контракта нам запрещено выходить за границы отеля без сопровождения секьюрити и разрешения менеджмента, контактировать с персоналом отеля вне работы, принимать подарки от гостей и заводить личные отношения с противоположным полом.

— Меня-я-я за-со-са-ла опас-ная трясина-а-а и дом мой те-пе-ри-ча — тюрьма! — послышалось дрожащее от смеха меццо-сопрано.

Поглядев на загибающуюся, хлопающую себя по бедрам Иринку, как на блаженную, Лана робко спросила:

— А чего нам разрешено?

— Разрешено вести себя соответственно нормам поведения мусульманской страны.

— Но мы же не мусульмане… — возразила Мила, у которой глаза давно вылезли на лоб. — Что это еще за нормы такие?

Иринка опять как-то странно хихикнула:

— Скоро узнаем. Паранджа у всех есть?