«Как в сказке! — восторженно думала Милка. — Сижу в офисе генерального менеджера фешенебельного заграничного отеля!»

Приятное чувство не позволяло переносить такой важный момент неподвижно и спокойно. Она вертелась, как юла, пытаясь разобрать отдельные слова, вылетающие из уст важного иностранного господина, от которого зависит их дальнейшая судьба.

«Чего-то Нонка недовольна… — беспокоилась она. — Слушает невнимательно…»

Милке не терпелось узнать, что же говорит генеральный менеджер, но тот бубнил так быстро, что она не успевала применить те небольшие познания в английском, которые почерпнула со слов Нонны еще в поезде и старательно записала в Ланкин блокнотик с рецептами.

«Значит, так! Займусь английским сегодня же! Не отстану от Нонки! Потом начну превращать себя в нормального человека, настоящую леди. Зарядка каждое утро, мучное, сладкое, жареное не жрать! С первой же зарплаты накуплю нарядов! Вернусь домой полностью преобразившаяся. Меня никто не узнает! Будут удивляться: «Это Милка?! Нет… Это не она! Милка — толстая, прыщавая и ушастая, а эта девушка — просто принцесса!»

Она аж мурашками покрылась, когда представила картину собственного перевоплощения, и радостно подумала, что мама все-таки ошибалась, говоря о танцах как о несерьезном увлечении. Сидела бы она сейчас здесь, если б не занятия хореографией?

***

«Я буду настоящей балериной! Мне выдадут балетки, большущую белую пачку и накладные ресницы!» — радовалась восьмилетняя Мила, шагая рядом со своей мамой, мамой Ланы и самой Ланой по направлению к Дворцу культуры «Современник». Они шли записываться в хореографическую студию при самом знаменитом в городе танцевальном ансамбле с одноименным названием. Весь город знал его участников в лицо, выступления «Современника» можно было увидеть по местному и центральному телевидению, и каждый танцор или танцовщица полумиллионного города мечтали попасть именно туда.

Руководитель ансамбля, именитый Борис Ермолаевич Тыничкин, славился своими зажигательными постановками не только в родном городе, но и за его пределами. «Современник» не раз выезжал с концертами в разные города и области нашей необъятной, а также другие страны социалистического и капиталистического лагерей радовать своим искусством почитателей русского и современного танца. Из-за постоянных заграничных гастролей «Современника». участников и руководителей других самодеятельных ансамблей города съедала жуткая зависть.

Конечно, товарищ Тыничкин был обласкан судьбой не за просто так. Обладая недюжинными организаторскими способностями, огромным талантом балетмейстера и неимоверным чутьем на исполнителей, он достигал всего сам, таранил бюрократические дебри и, как Петр Первый, прорубал окна в Европу. Попасть в «Современник» означало, по крайней мере, одну заграничную поездку в год. Большая голубая мечта советских людей под названием «Заграница» бередила умы и сердца. Отбоя от родителей, с дальним прицелом желающих отдать своих чад в платную хореографическую студию к Тыничкиной Наталье, жене Бориса Ермолаевича, просто не было.

Вот и родительницы Милы и Ланы решили попытать счастья, но случилось так, что проглядели объявление о приеме в газетах и опоздали. Тем не менее они решительно направились на репетицию ансамбля «Современник» в надежде, что сам Тыничкин не откажется посмотреть девочек. Не ждать же целый год до следующего набора!

За Ланку никто не волновался: это чудо с белыми кудряшками и очаровательным личиком имело очень хорошие физические данные благодаря посещению секции художественной гимнастики с шести лет. А вот Милка, страстно желающая стать балериной вместе с Ланкой, вызывала беспокойство: полноватая девчушка в очках на торчащих перпендикулярно голове ушах. Если не примут, как потом объяснять, как успокаивать?

Они поднялись на второй этаж и направились по коридору к двери танцевального класса, как вдруг «врата в таинственный мир искусства» неожиданно распахнулись и оттуда важно выплыл сам товарищ Тыничкин.

Когда-то, наверное, он был красавцем типа Иванов-царевичей из старинных фильмов-сказок, поставленных прославленным мастером Александром Роу. Светлые, вьющиеся волосы, открытая улыбка, хорошее, пропорциональное телосложение. Глядя на «царевича» сейчас, можно было понять, почему все сказки заканчиваются на стадии «сыграли свадьбу и жили долго и счастливо». Волосенки повыпадали, но все еще кудрявились у затылка, улыбка осталась открытой, но уже не такой яркой, а телосложение, некогда пропорциональное, портил брюшной «комок нервов». Но несмотря на приметы уходящего времени, Тыничкин, важно выходящий из танцевального класса, выглядел по-царски: ухоженный, представительный и весь в трудах «аки пчела».

Вот он — заветный шанс! Обе мамы сжали ручонки своих дочерей, чтобы сделать решающий шаг, но Борис Ермолаевич, не замечая никого вокруг, глянул на часы и с разворота, как заправский каратист, эффектно засандалил ногой в первую дверь справа. С диким воем и грохотом она распахнулась, едва не слетев с петель:

— А ну, кривоссачки! Я вам, мокрощелкам, еще и как гребаные куранты работать должен?! Быстро к станку, бля! — и минут пять родительницы остолбенело, а девочки заинтересованно слушали великий и могучий русский язык в таких вариациях, о которых ни одна мама, а уж тем более дочь понятия не имела. Богатейший поток из самых глубин кладезя народной словесности настолько ошеломил, что женщины напрочь забыли, куда и зачем шли.

Танцовщицы прославленного коллектива организованной толпой живенько ломанулись в класс. Тыничкин же, выполнив программу-минимум по ненормативной лексике, собрался было выполнить программу-максимум: мужская половина ансамбля отчаянно ржала в своей раздевалке и, похоже, без пинка от «гребаных» курантов не собиралась к станку.

Борис Ермолаевич, деловито засучивая рукава и вытягивая из джинсов ремень, с хищным взглядом двинулся к следующей двери, но встретился взглядом со скульптурной композицией «Дочки-матери», красиво застывшей в коридоре с выпавшими из орбит глазами.

— Бог мой! — восторженно воскликнул Тыничкин и прижал ремень к сердцу. — Какие прекрасные женщины забрели к нам на огонек! Кто такие? Почему не знаю, не ведаю, не видел и не слышал?

— Мы… Мы уже уходим… Милочка! Нам не сюда! — пролепетала Любовь Николаевна, мама Милы Федяевой, и стала медленно разворачиваться к выходу, волоча за собой дочь, что продолжала пялиться на «царевича» из-под косо сидящих очков.

Надежда Петровна решительно остановила подругу. Мама Ланы Беляшовой не собиралась терять время. Она здраво рассудила, что в студии преподает не Тыничкин, а его жена, и когда дети дорастут до взрослого ансамбля, чтобы слушать искрометный народный юмор, уже точно будут знать весь ругательный репертуар от своих сверстников. Надежда Петровна давно планировала научить Лану абстрагироваться, не слушать гадости, которыми забиты все публичные места в родной стране, и не употреблять данные выражения самой. Она уже начала воспитательный процесс, предлагая дочери использовать вместо нехорошего слова «дура» более подобающее и поэтическое «демон». Пока благое начинание стопорилось из-за плохой памяти Ланы, но уже наметился явный сдвиг. Теперь вместо простого «дура» в адрес младшей сестры Ирки звучало:

— Дура! Тьфу! Демон!

В свете такой педагогической идеи одним источником фольклора больше, одним меньше, и Надежда Петровна радостно затараторила:

— Вот! Новых балерин к вам привели! Уж возьмите, пожалуйста, Борис Ермолаич!

Тыничкин озорно подмигнул:

— Дорогие дамы! Выполняя ваши желания и капризы, Ален Делон, Жан Марэ и Луи де Фюнес расшиблись бы в лепешку! Для вас все, что угодно, мои несравненные! Сейчас Наталью к вам пришлю… — пообещал он и интеллигентно постучался к мужчинам:

— Мальчики, не пора ли в класс?

В ответ донеслось:

— Ща докурим, Ермолаич!

— Вы еще здесь? — подтолкнул он скульптурную группу к открытой настежь двери. — Вот, пожалуйста, проследуйте сюда. Наталья не задержится, уверяю! Такие прелестницы не должны ждать! Эх! Где мои семнадцать?

И как только мамы с дочками скрылись, дверь мужской раздевалки заголосила от удара. Из всего, позднее сказанного Борисом Ермолаевичем, без ущерба для нежных сердец можно опубликовать только несколько слов и выражений:

— Едрит вашу налево… хореографические задроты! Я вам руководитель или… на заборе?! Ща я вам докурю… в душу..! Дым заклубится… через все… щели! Чтоб через три секунды на станках ваши… были развешаны в первой позиции!!!

— Ланочка, одевай балеточку! Поправь бантик, Милочка! — мамы переодевали девочек, стараясь отвлечься сами и отвлечь детей от доносящихся перлов. Но подружки, искоса поглядывали друг на друга и еле сдерживались, чтоб не прыснуть.

— Ну, что? Будем смотреть? — невысокая аккуратная женщина с большущими, синими глазами оказалась женой Тыничкина. Мазнув взглядом по неказистой Милке и решив, что здесь ловить нечего, она быстро взяла в оборот Лану. Ноги ее завязывались кренделями, задирались во все стороны, а фигурка побывала в позах «кольцо», «мостик» и «морской узел».

— Какой ужас! — прошептала Милкина мама. Она глядела на экзекуцию, приоткрыв один глаз. — Лучше рисование, макраме или игра на балалайке…

— Да брось ты, — откликнулась Надежда Петровна, — хореография выправляет фигуру, что очень важно для девочки.

Минут через десять Тыничкина заключила:

— Неплохо-неплохо! Гимнастикой занимались? — и услышав положительный ответ, заключила:

— То-то я и гляжу: подъем кривой… Ну, ничего! Исправим! Еще не поздно…

— Так берете? — улыбнулась Надежда Петровна.

— Первая репетиция завтра в 16 часов. Без опозданий!

— Ну, слава Богу… Хотя, я думаю, что игра на балалайке… — начала говорить Надежде Петровне Любовь Николаевна, но заметив, что Тыничкина собралась уходить, резко подскочила:

— А тут еще Милочка…

— Милочке похудеть нужно. Потом приходите, — отрезала Наталья Тыничкина.

Стоящие перед глазами картины о балетках, большущей белой пачке и накладных ресницах стали бледнеть, тускнеть и размываться: Мила горько плакала.

Любовь Николаевна немедленно приобрела воинственный вид тореадора и выскочила вслед за Тыничкиной в коридор, хлопнув многострадальной дверью.

— Я без тебя сюда ходить не буду! Век свободы не видать! — клялась Ланка. — Она сама ничего не смыслит в танцах! Эта Тыничкина просто дура! Ой! Тьфу! Демон!

— Что за выражения?! — укоризненно воскликнула мама Ланы. — И сколько раз повторять: забудь это слово!

Лана хотела уточнить какое слово нужно забыть, но в раздевалку влетела Любовь Николаевна, красная как помидор, разгоряченная дебатами и продолжающая возмущаться:

— Макаренки!!! Неужели непонятно, что так делать непедагогично?!

Любовь Николаевна заведовала детским садом и знала не понаслышке, как обращаться с детьми. Полчаса она объясняла со всеми выкладками, экскурсами в историю и сносками на книги по педагогике, что и как она сказала «макаренкам», раскладывала по пунктам основы правильного воспитания и задавала риторические вопросы. Надежда Петровна только и успевала кивать в ответ, полностью и безоговорочно соглашаясь. Девочки же всеми способами пытались встрять в пламенную речь, дабы узнать главное: взяли Милку или нет? И когда задерганная ими Любовь Николаевна наконец крикнула:

— Да! Да! Еще бы они не взяли!!! Отстаньте, дайте взрослым поговорить! — подружки радостно запищали «ура» и запрыгали, держась за руки.

Счастливее этих двух девчушек в тот день, наверное, никого больше не было… Открыт путь к сцене, цветам и поклонникам. Они будут артистками со всеми вытекающими приятными последствиями!!!

***

…Вспоминая тот знаменательный день, Милка стояла у станка и делала растяжку. Положив ногу на станок, она наклонялась к ней и от нее, прогибалась назад и думала, что в детстве все представлялось очень красиво и радужно. А на самом деле, прежде чем выйти на сцену в большущей белой пачке, хлопать накладными ресницами и порхать, как бабочка, нужно ежедневно в течение нескольких лет пахать как лошадь.

— Милка! Милка! — услышала она зловещий шепот и застыла в позе собачки, которая высоко задрала лапу, пристроившись пописать возле столба, и тут же обнаружила прямо перед собой вожделенную кость. — Разогнись, что ли, глухомань! Ермолаич уже минут десять ждет!!!

Лана пыталась шептать, не разжимая губ и демонстративно отвернувшись в противоположную от Милки сторону, дабы не было видно, кто же нарушает так внезапно, аккурат после гневного рыка товарища Тыничкина установившуюся тишину. Ермолаич уже дымился и весь его вид говорил, что скоро произойдет взрыв эмоций и некоторым не повезет. Милка же завязывалась узлом, выполняя у станка растяжку, и не замечала, что весь ансамбль давно стоит по струнке в ожидании речи руководителя.

Борис Ермолаевич как балетмейстер-постановщик органически не переваривал в своей работе два пункта.

Пункт первый. Если он занимался постановкой нового шедевра, весь коллектив, состоящий из восьмидесяти человек, был обязан вникать в процесс и полностью растворяться в творческой работе вместе со своим руководителем. Тыничкин думает, куда и какой вставить пируэт? Ансамбль изображает коллективные усилия мысли в том же направлении. К шефу пришло вдохновение и он рьяно ставит хореографию такт за тактом? Восемьдесят танцоров, радостные и гордые за балетмейстера, с жаром учат все, что он показывает, даже если новый шедевр является сольным танцем и большинство никогда не будет исполнять его ни на сцене, ни на репетиции.

Пункт второй. Тыничкин был большим любителем красивого. Творческий человек — этим все сказано. Женская половина боялась прибавить лишний килограмм, а мужская — полысеть или выбить зуб.

Наклонившись к опорной ноге и обозревая зал в перевернутом виде, Милка набрела взглядом на разъяренного Ермолаича и поняла, что влетела сегодня по всем перечисленным пунктам.

— Эй, ты! Сама здесь, а жопа в Америке!

«Началось!» — с ужасом подумала она.

В глубоком детстве Милка заболела странной болезнью, названия которой не помнила, да и не хотела помнить. Врачи щедро вкалывали бесчисленное множество уколов, почти добившись полного атрофирования пятой Милкиной точки. Вылечить-то ее вылечили, но побочный эффект в виде лишних килограммов остался. Сей перевес в нормальной жизни не был заметен, но в хореографии, где все танцовщицы словно зубочистки, Мила явно выделялась. Светила медицинской науки советовали подождать до конца пубертатного периода: мол, когда в организме установится нормальный гормональный фон, тогда и будешь ты, Людмила, как спирохета, если уж тебе так хочется… Но по сугубо Милкиному мнению, этот самый пубертат сильно запаздывал со своим окончанием, а вот Тыничкин, вальяжно вышагивая, неотвратимо приближался…

— Я вот о чем кумекаю… Пора тебе, дорогая моя Федюнина, на диету сесть. А то уже и на ушах жир образовался… Вишь, как топорщатся…

Милка наконец разогнулась и, опустив очи долу, затравленно молчала. «На все больные точки надавил, гад… И Андрей, как назло, после болезни первый день заявился. Сейчас наслушается и вообще никогда внимания не обратит!» — сдерживала она выступающие слезы.

— Внимание, моя золотая Федюшкина! Диктую рецепт диеты собственного изобретения: килограмм кислых яблок, бутылка кефира и пачка пургена в день! Запоминай, а лучше — запиши. Эксклюзивно, только тебе секрет выдаю. Потом не только жопа в родные пенаты вернется, но и уши череп полюбят.

Народ похихикивал, закрывая рты руками.

— И еще, разлюбезная моя Федюкова, так как сейчас зима и во дворе «Современника» добрые люди залили горку для детей, я настоятельно тебе предписываю скатываться с нее ежедневно не менее пятидесяти раз. Только там вся мелюзга на подстилках да дощечках, а ты давай без этих излишеств. Самоделкин! — обратился он к танцору, по стечению обстоятельств работающему на домостроительном комбинате. — Два грузовика щебенки с тебя! Вывалишь на горку, чтоб у Федунковой стес был!

Народ перестал зажимать рты руками и ржал в открытую, а Тыничкин, как говорится, «вошел в раж»:

— Растяжку будешь делать во время классического урока, а не когда я ставлю сюиту ко Дню города!!! С Володьки Балабанова пример берешь?

Володя Балабанов давно и прочно занимал высокий пьедестал главной звезды «Современника». Непревзойденный рост под два с половиной метра, за который он приобрел прозвище «Удав», ноги от ушей и офигительная стать делали свое дело: на сцене Володя просто стоял. Этой демонстрации красоты было более чем достаточно. Борис Ермолаевич, как истинный эстет, обожал Балабанова и позволял ему многое, чего бы никогда не позволил никому другому, оправдывая крылатую фразу из уст Раневской: «Красота — это страшная сила!».

У доброго молодца Володи имелось маниакальное хобби. Он мог уже завязывать свои длинные от ушей ноги за этими самыми ушами, достать усами до задницы, свернуться в пять колец, подтверждая свое прозвище, но не успокаивался. Имея законное место в дальнем правом углу зала, там, где обрывалась стальная полая труба, именуемая станком, Володя клал свою длиннющую лапу на тот станок и делал любимую растяжку: ехал с ногой до упора в широкий шпагат, а потом производил обратный процесс, собирая конечности вместе. И так сотни раз, меняя ноги, все три часа, пока длится репетиция.

— Пример с Удава берешь? — продолжал Ермолаич, кинув взор в правый угол зала: Володя с некоторой меланхолией исправно отдавался своей страсти и елозил по станку туда-сюда, туда-сюда.

— Удав! Володенька! — переключился на Балабанова Тыничкин. — Сколько можно насиловать станок?! Ты загляни в трубу! Там же твоих детей миллионы! Я их писк отсюда слышу!

Ансамбль грохнул и повис на станках, где пищали балабановские дети, а сам Володя улыбнулся в свои усы и распластался перед зеркалом в идеальном поперечном шпагате, придирчиво выискивая в собственном отражении только одному ему видимые недочеты. Тыничкин аж сплюнул:

— Колокольчики не прищеми, гуттаперчевый!

«Он явно не на своем месте, — подумала Милка, уже давно забыв про свой позор. — Вместо постановок хореографических композиций и сюит «Родная моя Родина!», «Этот день Победы!» или «Слава КПСС!» ему бы на эстраду податься. К Петросяну. Ага…» — мысленно хихикнула она и, глянув украдкой на смеющегося Андрея, еще раз уверилась, что он сногсшибательно красив. Здесь она была полностью на стороне эстета Тыничкина. Не обладая выдающейся красотой, она любила ее в других, старалась находиться поближе к прекрасному и подбирать соответствующее окружение. Зная, что сама полноватая, с проблемной кожей, реденькими волосиками, в противных очках и, что самое болезненное, торчащими, как у Чебурашки, ушами, ей импонировало, что все ее друзья и подруги — прекрасные «эльфы» И «дюймовочки».

В отношении противоположного пола Мила болела суждением «Пусть я хорошенькая и только, зато этот Аполлон выбрал именно меня!» и уже не раз сталкивалась с ледяным высокомерием красавцев. Но как истинный камикадзе от любви, она снова и снова находила неприступную стену, чтобы в очередной раз с разбегу втемяшиться туда лбом.

В данный момент она была увлечена Андреем, высоким блондином с голубыми глазами, и уже месяц не могла обратить его внимание на свою скромную персону или хотя бы создать ситуацию для беседы наедине. Сегодня, конечно, он обратил внимание, но в каком свете ее выставил товарищ Тыничкин! Невыгодном, надо признать… «Может быть, удастся обернуть все в свою пользу? Как завещал мистер Карнеги: сделай из лимона лимонад?» — Милкин мозг усиленно генерировал идею…

Репетиция закончилась. Танцоры сделали прощальный поклон и, еще смеясь, уходили в раздевалки. Ланка, как всегда, торопилась и просила Милку собираться быстрее. Мрачная атмосфера темных улиц, кишащих подозрительными личностями, вселяла ужас и заставляла Лану чуть ли не лететь по направлению к спасительному родному дому, сокращая путь балетными прыжками через кусты и заборы. Но сегодня подруга Мила нарочно переодевалась вяло, делала вид, что устала, должна отсидеться, подышать, а потом, скривив страдальческую мину, ушла в туалет. Прокуковав там пятнадцать минут, она обнаружила, что раздевалка пуста. «Наконец-то!» — с облегчением вздохнула Милка и уселась у окошка.

Стоял тихий зимний вечер. Он навевал грустное настроение, и Милкин генератор, поддаваясь меланхолии, выдавал бредовые идеи, более подходящие для несбыточных мечтаний, чем для активных действий в реальности:

тихо прошептала Милка, хихикнула и приняла единственно верное решение: дождаться выхода мужчин, которые, как было заведено, еще с полчаса будут трепаться о том о сем и курить после напряженного трудового дня. Она тоже вытащила заначку «Космоса» (знала бы мама-воспитатель!) и поднесла огонек зажигалки к сигарете, но прикуривать передумала.

Дав предстоящей операции кодовое название «Дымовая завеса», Мила занялась подготовкой: расчесала волосы, намазала губы супермодной в этом году перламутровой розовой помадой и, встав перед зеркалом, прорепетировала:

— Будьте добры! Спички дайте, пожалуйста!

«Нет… Так не пойдет! Прошу спичек как пионер-герой. Надо с сексуальным налетом попробовать. Я же дама! Пусть меня обслужат, как леди, огонек поднесут…»

Она изобразила подсмотренную когда-то в журнале мод позу модели образца пятидесятых с отведенной в сторону рукой. В руку поместила сигарету, томно полуприкрыла глаза и выпятила губки.

— Мужчины! Дайте даме прикурить! — выпустила воображаемый дым Милка, загадочно, почти как Джоконда, улыбнулась своему отражению и промурлыкала:

— Благодарю…

«Н-да… Осталось сказать в конце «Данке шон, дас ист фантастиш». Надо по-дружески… Как свой парень… Свой в доску!»

— Мужики! Огонька не найдется? — в очередной раз сказала она зеркалу, выждала паузу (это кто-нибудь подходит, лучше бы Андрей, конечно), поднесла сигарету ко рту (этот кто-то, лучше бы Андрей, щелкает зажигалкой), смачно «затянулась» и поблагодарила:

— Спасибочки!

«Да! Точно так! Ну, ни пуха мне, ни пера!»

Робко постучав в дверь мужской раздевалки, Милка втянула живот, выпятила грудь, еще раз поправила волосы (проклятые уши!) и приоткрыла рот. Она читала в женском журнале, что сжатые губы говорят о стеснении, замкнутости или даже скрытой злобе их обладательницы, а вот приоткрытые — это женственно и сексуально… Как бутон розы, к которому хочется приблизиться и втянуть необычный, сладкий аромат прекрасного…

— Это еще что за… твою мать? — дверь резко распахнулась, выпуская дымовую завесу мужской раздевалки, где в клубах хорошо угадывалась засада в лице вездесущего товарища Тыничкина. — Ах! Это наша Федюкина заблудилась! Ты чего челюстью об пол стучишь? — спрашивал он.

Из Милкиной головы разом вылетели все «домашние» заготовки, а также способность соображать в целом. Милка впала в кому, олицетворяла собой соляной столп и играла финальную сцену гоголевского «Ревизора».

— Защелкни хлеборезку и говори, чего надо, — скомандовал Ермолаич.

Она послушно клацнула зубами и с глупой улыбкой вынула из-за спины руку с сигаретой. Ермолаич порылся в карманах, достал зажигалку, поднес огонек Милке под нос и та растерялась окончательно, сунув в пламя зажигалки фильтр.

— Дорогая моя Федунищева! Опять же, эксклюзивно, только тебе выдаю секрет: курить лучше таким способом, — переворачивая сигарету и вставляя ее в Милкин рот под громогласный хохот мужиков, наставлял Ермолаич. — Если будешь курить так, как я тебе говорю, то значительно сократишь число вызовов противопожарной бригады и умрешь здоровой и красивой.

Выслушав полезные советы, так и не прикурив, Милка поплелась на выход, словно зомби, совершенно не удостоив джентльмена Тыничкина простой благодарности, а также забыв про вещи, оставшиеся в раздевалке.

«Довыпендривалась, чучело! — корила она себя. — Губищи намазюкала, уши чуть ли не «Моментом» к башке приклеила, варежку раззявила… Красавица, блин! Теперь все подумают, что я еще и курить не умею…»

Уныло доковыляв до входных дверей Дворца культуры, она вдруг почувствовала, что кто-то взял ее под локоть:

— Мил! Ты же вещи в раздевалке оставила! Хорошо, что мужики всегда проверяют перед уходом, а то пиши-пропало! — Андрей протягивал ей забытую сумку. — Ты сегодня плохо себя чувствуешь? Может, проводить?

Принц из заветных мечтаний участливо заглядывал в глаза и открывал перед ней тяжеленную дверь.

«Не может быть! Не-мо-жет!!! Это — галлюцинации… Мне все чудится…» — замелькали предательские мысли, но Милка храбро понадеялась, что пока не сошла с ума и, боясь спугнуть долгожданную удачу, закивала головой, как китайский болванчик.