Ирина, лежа на кровати и закрыв глаза, слушала «Дайр Стрейтс». Одну песню. В течении уже часа. Только что отзвучали последние аккорды, и она опять тыкнула пальцем в клавишу перемотки.

— Дорогая, любимая, милая! Давай другое что-нибудь, а? Вон у нас теперь сколько новых кассет! — Мила указала на стопку рядом с магнитофоном, что материализовалась там с помощью Джозефа, недавно заглянувшего в комнату Нонны и Ирины и обрадовавшего всех тем, что нашел много хорошей музыки.

— Ш-ш-ш-ш! — гневно откликнулась Ирина.

Милка пробурчала «Вот так всегда!» и обратилась к Нонне и Лане:

— Может сходим в кофе-шоп, пока великий Чапай музу ловит?

Нонна отказалась, сославшись на плохое настроение, а Лана не могла оторваться от вышивания сплетенных в вензеля начальных букв своего имени и фамилии на махровом халатике, который никак не могла довести до ума уже несколько месяцев. Мающаяся бездельем Мила решила вернуться к разговору с Ириной:

— Что за танец-то будет? Либретто расскажи хотя бы…

В голове Ирусика вырисовывалась композиция очередного шедевра шоу-группы «Соло» и даже пришло на ум название — «Тело и душа». Философский смысл заключался в том, что эти два понятия неразлучны.

— Будут танцевать двое. Одной, которая изобразит тело, надо сделать черное платье, другой — белое. В конце: душа покинет тело и оно красиво умрет!!!

Милка насторожилась:

— Куда-то тебя в дебри потянуло, Ирк…

— Сама ты дебря!!! Я просто одной либреттой тебе объяснить не могу. Вот завтра начнем заниматься постановкой и сама увидишь, что танчик — класс!!! — загорелась та и понеслась к зеркалу пробовать себя в роли души.

— Да… Давно надо было изобразить что-то новое, — произнесла вслух свою мысль Нонка, что ходила по номеру с мокрым полотенцем и колотила мух, — Джозеф не зря намекал, как с ним Юсеф разговаривал по поводу…

Хлоп! От Нонкиной руки погибли неожиданной смертью сразу три летуньи, и она, гордая собой, приказала Миле:

— Ты следи за ними и показывай, где сидят. А то я пока за одной гоняюсь, могу мимо целой эскадрильи пройти.

Та сильно обрадовалась хоть какому-то занятию:

— Нонк, — зашептала она, как будто мухи могли слышать, — под светильник на стене одна залетела, сволочь…

— Ага… — прошептала в ответ Нонка и, подкравшись, со всей дури рубанула по светильнику-бра мокрым махровым полотенцем. Раздался треск и звон стекла. Милка и Нонна кинулись к друг другу в объятия, на мирную Лану посыпались осколки и ошметки деревянного светильника, а Иринка с квадратными глазами, где бесновалась испуганная душа, застыла перед зеркалом.

— Бли-и-и-н… — протянула Мила, когда погас свет, — вот это сила!!!

Ирина собрала ноги и руки вместе и тоже восхитилась:

— Нонка — Муромец! Лежала, лежала, а потом как встала, как дала…

— Девочки, я вся в осколках, двинуться боюсь, — пропищала в свою очередь Ланка. — Позовите кого-нибудь, чтобы свет наладили.

Пока Ирина и Нонна бегали за Джозефом, пока Джозеф бегал за электриками, пока электрики чесали затылки и бегали за новой лампочкой, Мила зубной щеткой помогала Лане сметать с нее и ее халатика остатки осветительного прибора.

— Надо сдать все вещи, что на тебе, в прачечную, вымыть голову, принять душ… — советовала она. Лана расстроенно пищала в ответ:

— По-моему, у меня даже в ушах стекло и щепки в носу, а уж в волосах…

— Здравствуйте! — неожиданно раздалось в темноте.

После очередной Нонкиной консультации Стасик с большим сомнением, но решился пойти ва-банк.

— Я тебе даже и подсказывать ничего не буду! — в конце полуторачасовой лекции «Как соблазнить девушку?» нервничала она, считая, что Стасик давно готов и просто выеживается. — Ты вон как Ингрид обхаживал! С Милкой, я тебя умоляю, старайся меньше, в морской узел не завязывайся. Она не поймет…

И вот теперь он стоял перед открытой дверью и кроме «здравствуйте» ничего больше выговорить не смог. Казалось, что язык спрятался за зубами навечно, губы слиплись, а кожа на щеках окаменела. Слава богам, вовремя нарисовались Ирина с Нонной и последняя бросилась на выручку к своему партнеру по любовным секретам:

— Ой! Привет, Стасик! Ты по делу? — заверещала она, активно пихая Ахмеда в бок.

— Д-да… Тут у меня… Я вот… Мы были в городе, и я подумал…

Девочки ждали. Три электрика вворачивали новую лампочку. Стасик собирался с силами…

— Мила! Мы увидели очень красивые браслеты для беллиданса! Я купил! Надо пойти посмотреть! Пожалуйста! — скороговоркой выпалил он и шумно выдохнул. Электрики закончили работать, сделали гордый щелчок выключателем, и все увидели красного, потного Стасика, теряющего сознание. Рядом стояла бодрая Нонна и подмигивала Милке. Сама Милка с очками набекрень туго соображала, почему мигает Нонка.

— Мил, иди, посмотри, а? — лепетал на последнем издыхании Стасик.

— Уау! — опомнились Ирина и Лана, радостно подскочив. — Какой ты молодец! Мы тоже пойдем!

— Стоять!!! — резко зашипела в сторону девок Нонна и улыбнулась Стасику:

— Конечно, молодец… Милк, сходи, глянь.

И сразу же ходячая неприятность почувствовала яростные щипки на своей заднице:

— Да пойду я, пойду! — рявкнула она на Нонку, что старалась оставить синяки на пятой Милкиной точке, и гордо прошествовала на выход. За ней радостно поскакал счастливый Стасик, показав своей наставнице выставленный вверх большой палец и шепча «Спа-си-бо!».

За парочкой закрылась дверь.

— Процесс пошел! — потирала руки Нонка. — А то — Херушка, Херушка — красавец, Херрит — сюсю, Херрит — мусю… Тьфу!

— Тебе бы свахой работать, — вздохнула пострадавшая от «Муромца» Лана.

— А что? Сидит ребенок неприкаянный…

— Это Стасик, что ли? — усмехнулась Ирусик.

— А хоть бы и Стасик! У него проблемы. Душевная травма… Прогоревший бизнес…

— Какой еще бизнес? — не поняли девочки, и Нонна, с превосходством посвященной в тайну, рассказала про все перипетии Стасиковской голландской любви и предпринимательства.

— Так что… Ингрид — это не то, что мы думали! Любит он Милку! Сам признался! — закончила она.

— А как скакал, как скакал!

— А убивался как!

— Целых три дня убивался!

— Он же так никогда не убьется…

— Кстати, она жива вроде… Ингрид-то… И аварии не было, — выдала еще одну тайну Нонна, на что Иринка лишь покачала головой:

— Артист… По нему плакал Голливуд, Мосфильм и Монгол синема лимитед.

— Тьфу! — сплюнула Ланка. — А я еще переживала! Клопу все уши проела, как там бедный Стасик? Только ты, Нон, в курсе спектакля или Муди тоже знал? Ему-то поди как весело было. Какой кошмар… Ужас!

Она причитала бы еще долго, но распахнулась дверь, влетела растрепанная Мила и сердито бухнулась на диван, сложив губки в птичью гузку и раздавив задницей Нонкину пудру, что опрометчиво там завалялась.

— Ну? — хором спросили Нонна, Ирина и Лана.

— Антилопу гну! — раздраженно рявкнула Милка. — Не хочу! Пошел в задницу! Чтоб ему…

— Да погоди ты! — подсела к ней Нонна. — Что случилось?

— Браслеты где? — начала было о материальном Ирина, но Нонка цыкнула на подругу и ласково погладила Милку по плечу:

— Рассказывай.

— Нечего рассказывать! Пошел он…

— Он тебя обидел?

— Нет! Чтоб он нырял и не выныривал!

— Браслеты не понравились? — все-таки вставила Иринка.

— Нет!

— Что-то не так сказал?

— А он умеет разговаривать?! Да чтоб ему…

— Что-то не так сделал?

Милка заглохла и насупилась. Нонна поняла, что молчание — знак согласия, и твердо приказала:

— Колись!

— Такое впечатление, — махая руками и летая по комнате, начала Мила, — что лицо свое в центр веника сунула! Щетина везде: в носу, во рту, в глазах! Еще и рот свой раззявил, и моя морда натурально, бабы, туда провалилась! Слюни везде… Бррр… Еле ноги унесла…

— А он что?

— Что… До сих пор поди стоит, соображает, за что его послали. Целоваться научись, слюнявый!!! — гаркнула Милка в направлении входной двери.

Девочки не знали, как реагировать, а Нонна решила не отступать:

— Ну ты, Милк, и штучка! Как будто только с чемпионами по сексуальным игрищам в постелях кувыркалась! Мужик откуда знает, как тебе надо? Он же исполняет как привык, как научили… хм… другие леди… Потом все объяснишь, он и втянется!

— Нонк, ты, блин, такая умная! Иди вон в ванную и поцелуй мокрую щетку для полов! Если этот террорист заснет еще раз с открытой дверью, бля буду, сбрею все усы на хрен во имя других ледей, кто слюнями захлебнуться не боится!

— Хватит, Мил… — миролюбиво произнесла Ирина. — Ну, не понравилось, не хочешь… Значит, не твой человек. Зачем гнобить-то?

«Лучше одной, чем с таким идиотом!» — все еще психовала в душе Мила. Фиг с ним и с Херритом тоже. Херушка, конечно, красавец, но если все пошло не так с самого начала, значит — не суждено. Попыталась два раза, хватит.

После переживаний по поводу изложенного в письме мамы Нонны, ей подумалось, что жизнь быстротечна, все люди бренны, а она не живет в полную силу. В груди пробежал неприятный холодок, заставивший устремиться, как ей тогда показалось, в водоворот жизни. С Херритом ощутить радость бренного существования не удалось. Вторая попытка была и того хуже. Стасик, сам того не ведая, поставил жирную точку в Милкиных стремлениях крутиться в водовороте. Она-то ждала преклоненных колен, признаний в любви, прогулок под луной с красивыми словами, а еще лучше стихами, в течении хотя бы двух недель… Потом первый поцелуй, сладкий, как мед… Первая ночь со свечами, постелью из лепестков роз и кольцо в подарок… А тут? Сраный браслет и половая щетка под носом! Плюс неопытность и откровенное желание затащить в койку, как какую-то… Надо же сначала понравиться человеку, убедить его, что чувства захлестывают с головой, поглядеть в глаза и увидеть ответ…

Ей всегда представлялось, что она — принцесса, сидящая в высокой башне. Многие рыцари и богатыри приезжают вызволить ее, гордо машут мечами, шпагами и палицами, взлетают к ее маленькому окошку на покоренных драконах, конях с крыльями или просто научившись взмывать в небеса от переполняющих душу чувств. И самое сладкое в этой мечте-сказке было то, что Мила отказывает. Вы прекрасны, сильны и отважны, но я другого жду… Не задели вы струну мою потаенную, сожалею…

Сегодня к башне прискакала какая-то неведома зверушка али домахала щуплыми крылами странная птица, и гордая принцесса, совсем не по-королевски, сама спустилась из своей темницы. «Дура!» — кляла себя Милка за Стасика и с сожалением вспоминала Херушку: «Ну, какая сволочь дала мне ножницы в руки? Ведь точный принц был…»

Теперь ей казалось нормальным быть в одиночестве, потому что жизнь — это не только рыцари, гарцующие кто на чем у подножия холма, где выстроена высокая Милкина башня. Нет бы заняться диетами, похудеть, загореть, как шоколадка, и ждать единственного, кто, как говорила мама, будет нуждаться в твоей душе. «Пусть другие солируют вчетвером, бегают по полям и лугам, вертятся в водоворотах! — решительно подумала Мила. — Я лучше в своей башне посижу. Мне и так хорошо…»

***

Нонна набрала «Морской рай».

— Приве-е-ет, — жеманно пропела она в трубку, как будто Али мог наблюдать сей пассаж воочию, — как дела?

Оппонент на другом конце провода что-то буркнул. «Наверное сказал, что о’кей… Немногословен», — размышляла Иринка, старательно пришивая пояс к юбке испанского костюма.

— А я вот скучаю… Грущу… — распевалась Нонка.

«Почему? — вместе с Али спросила в уме Ирина. — Опять пару звуков. Как будто она клещами из него слова вытягивает».

— Да ты же не звонишь, не интересуешься, где я, как я… Договорились же, что мы — друзья! — обиженно проговорила влюбленная и затихла, слушая трубку.

«На работу ссылается…» — хмыкнула Ирусик.

— Нельзя столько работать! Пришел бы к нам, развеялся, шоу посмотрел. Отпросись!.. Ну, ради меня!

«Тьфу!» — Иринка уже злилась. Роковая леди Нонна просто таяла, когда разговаривала с Али, выставляя себя полнейшей дурой и прикроватным ковриком. Однако если эта дама хотела, она добивалась желанного всеми способами и Ирина не была сильно удивлена, когда вечером Али, хоть и не с шибко радостным лицом, заявился в дискотеку в сотый раз смотреть программу русского шоу.

После выступления довольная Нонка сразу же втиснулась между Стасиком и Али, чтобы плотно завладеть ушами последнего.

— Дорогой мой! Ты вообще ко мне равнодушен? — строила она брови привычным «домиком».

— Ты хорошая, красивая девушка… — оправдывался «дорогой», — но у меня уже есть жена.

Нонка фыркнула:

— При чем тут жена? Я же не замуж прошусь. Неужели твоя женушка лучше, чем я?

— Лучше… хуже… Не в этом дело. Я ее люблю. И женился поэтому. Понимаешь?..

Стасик, уверившись, что Нонна, друг и соратник, сильно занят, в свою очередь, повис на ушах Иринки:

— Слушай. Хотел спросить… Только ты никому не говори!

— Нема, как рыба, — с готовностью ответила Ирина и приготовилась внимать.

— На что Мила обиделась, а? Я же ничего не делал. Только… Ну… Поцеловались мы. Может, я рано полез? Но я же ее обожаю, люблю, чувства невозможно держать в себе! Зачем ждать? Я, как честный человек, сразу говорю, что чувствую. Она, наверное, подумала, что я…

Иринка задумалась: «По-моему, я тут работаю психотерапевтом или психиатром. Сначала Шланг со своими вопросами, теперь вот Стасик… Что отвечать-то? Думай, Ирусик, думай!»

— О! — хлопнула она себя по коленке. — Как же я сразу не догадалась?! — и рассказала, что у Милки есть очень противный дядя, у которого имеются такие же, как у Стасика, усы. Соответственно, Ахмед напоминает этого дядю и нечто подсознательное в голове Милки срабатывает, как барьер.

— Уж очень она его не уважает… — закончила Иринка свой рассказ и пошла танцевать. Клоп включил ее любимую песню группы «КЕМ».

— Это меняет дело, — задумчиво пробурчал озадаченный Стасик и, поблагодарив Иринку, спешно покинул дискотеку.

«REM» пели про потерю неизвестной религии, про какого-то несчастного в углу, пытающегося подобрать ключи… Нонна поглядывала на кайфующую Иринку, резко выделывающегося рядом с ней Психа, исполняющего танец кубика-рубика, и, выдавливая слезы, шептала:

— А тебя люблю! Вот сейчас пойду и убью себя! Кончу мою несчастную жизнь! Ради тебя, между прочим!

— Вот этого не надо! — переполошился Али. На Нонкином лице было столько решимости, что он поверил: она может учудить и не такое.

— Как же тебе доказать, что ты для меня — все?! Что значишь для меня больше, чем моя никчемная жизнь?!

— Не нужно ничего доказывать! Я верю… — Али с волнением схватил Нонкины руки.

— Но ты же жену свою любишь! Как мне жить после этого, а? Я даже дышать не смогу, если ты ко мне равнодушен…

Али не знал, как завершить этот разговор, боялся, что она сорвется и побежит заканчивать свою никчемную жизнь, и еще сильнее сжал Нонкины запястья, чтобы удержать влюбленную на месте, в случае чего…

— Я не говорил, что равнодушен. Наоборот, признался, что считаю тебя красивой и хорошей девушкой.

— Ах! Ты врешь! — заголосила хорошая девушка и вырвала руки, чтобы затем, взяв со стола салфетку, промокнуть слезы обиженной и отвергнутой женщины.

— Мне никогда не везло. Детство было трудное, папа бил маму, денег не хватало. Мой единственный мужчина, которого я любила всем своим необъятным сердцем, погиб в автокатастрофе. Он сгорел заживо… Я думала, удавлюсь, когда узнала! Еле отошла… И вот теперь, когда сердце вновь полюбило, мой избранник сообщает мне, что у него уже есть любимая жена! Почему я такая никчемная?!!

Али плакал вместе с Нонной и ласково гладил ее по волосам:

— У тебя еще будут счастливые дни. Ты красива, молода, у тебя собственный бизнес…,

— Да! Именно! Я подписала контракт, сделала программу и пошила костюмы, чтобы уехать аж в Африку и забыть, как была несчастна в России! И что мне это дало? Я так же несчастна, как и раньше! Может, даже больше… Потому что твоя любовь говорит о каких-то счастливых днях, но без него самого. Жить не хочется…

Нонна бы продолжила о том, как именно ей не хотелось жить и что именно она будет предпринимать, чтобы раз и навсегда уйти в могилу, но тут рядом со столом нарисовался некий субъект, смутно кого-то напоминавший… Он нагло втиснулся между Милой и Ланой и, широко улыбаясь, произнёс:

— Ну? Как?

Мила высказалась по-русски, Лана предсказуемо уронила голову на стол и захрюкала, Али, смекнув, что внимание Нонки переключилось, вздохнул с облегчением, а сама Нонна, сморщив лобик, удивленно проговорила:

— С-Стасик?

Пышных залихватских усов не было. Перед ними сидел бледнолицый молокосос с пухлыми губами. Лишившись своей рыжей красоты, Стасик резко поглупел, выглядел наивным и до того беспомощным, что хотелось взять в руки щит, меч, гранату и стать бодигардом.

Вернувшийся с танцпола Псих заржал так, что бравая улыбка Стасика мигом слетела с юного лица:

— Чего ржешь? — обиделся он, но Псих только еще больше краснел, махая молокососу рукой: ничего, мол…

Мила наконец обрела способность говорить по-английски:

— Куда усы дел, мальчик?

— Как куда? Сбрил. А что? Мне кажется, так лучше. Ты не считаешь?

— Наш Стасик стал выглядеть намного нежнее и ранимее. Даже как-то благороднее, я бы сказала… — таращила глаза в сторону Милки Нонна. Мила поняла и заткнулась, а вот Псих, не заметив Нонкиной гимнастики для лица, так как ржал, согнувшись пополам, наивно ляпнул:

— Ахмед, ты без усов, как без трусов!

Теперь хрюкали все. Не смешно было только Стасику.

— Сейчас я твоего дядю не напоминаю? — обратился он к Миле. Та тоже вытаращила слезящиеся от хохота глаза:

— Какого дядю?

После рассказа о Иринкиных предположениях причин Милкиного отказа все посмотрели на сцену: там, в толпе туристов, радостно скакала под веселенькую мелодию виновница перевоплощения Стасика. Мила поспешила заверить, что так оно и было и кто мог предположить, как Стасику будет хреново без рыжей красы под носом, но Ахмед уже понял, что Ирусик сильно ошибалась.

Она долго не понимала, что от нее хочет этот странный пятнадцатилетний мальчик, а когда с ужасом признала в нем Стасика, шустро посайгачила из дискотеки. За ней с благородной яростью на наивном лице понеслась жертва обмана, горящая чувством мести.

Псих азартно хлопнул рукой по столу, придавив лапой двадцать египетских фунтов:

— Ставлю на Стасика!

Девочки перебили ставку Ашрафа, выложив пятьдесят за победу Иринки. Пока торг набирал силу, слышались громкие высказывания, хлопания по столу и разные варианты клятв типа: «Век свободы не видать!». Али, не участвовавший в азартных играх, думал, что и как ему предпринять… Бешеный натиск Нонны ошеломил. Да и шантаж с угрозами самоубийства действовал удручающе. Нужна была передышка, время на обдумывание ситуации. Идти на поводу у ненормальной влюбленной он не желал, но и оказаться виноватым не хотелось. Надо было уйти, как джентльмен, благородно обойдя гору, не пробивая лбом туннель…

— Я должен сейчас откланяться. Но я обязательно завтра позвоню.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Если не позвонишь, я точно напьюсь до смерти, наглотаюсь таблеток, перережу вены, устрою акт самосожжения и выброшусь в море!

На столе росла гора египетской валюты, Псих орал, что Стасик Иринке покажет, как брить усы, девочки отвечали, что скорее Иринка сбреет у Стасика остатки рыжей красы, но уже на голове и заднице, а Нонна проводила в уме анализ встречи: «Вроде проникся. Теперь надо добивать. Можно напроситься в отель. Пройду по пляжу, никто не заметит, а там… Эту ночь он запомнит надолго! Лишь бы жены в отеле не было. Надо спросить Стасика… Кстати, где он?»

Безусый Стасик вломился в дискотеку на всех парах. С засунутым в рот кулаком, вылезшими из орбит глазами и с волосами, что были любовно уложены в начале вечера гелем, а теперь торчали во все стороны, как солнечные лучи на рисунке пятилетнего ребенка. За ним с палкой для беллиданса летела Иринка и ругалась непотребными словами. Из нормальной речи, иногда проскальзывавшей, можно было понять, что Ирина вдалбливает Стасику значение доброй русской поговорки «Заставь дурака…».

Девочки сгребали выигранные фунты. Псих, как всегда, убеждал, что он еще что-то и кому-то покажет, а Нонна занималась аутотренингом: «Он обязательно позвонит. Не может не позвонить! Я самая умная, самая красивая, самая желанная…»

Он не позвонил.