Все тело болело. Нонна с трудом, хватаясь за выступы кровати и тумбочку, поднялась. Кто-то яростно колотил в дверь. «Пока я добреду открыть, у меня оторвутся все конечности…» — подумала Нонка, но самоотверженно, еле передвигая ноги, поковыляла к входной двери.

— Ты кто? — удивленно спросила она, увидев окровавленную фигуру с разбитым лицом.

— Гуинплен, — ответила Иринка и нехотя шагнула внутрь.

— Кто тебя так? Кому морду бить будем?

— Никому. Сама влепилась в дверь лобби. Начистили, блин…

— Это ты за один раз так разукрасилась?

— Нет, блин… Двадцать заходов сделала. Куда я теперь с такой мордой?

Нонка тоже пожаловалась:

— Я вообще не могу двигаться. Даже дышать полной грудью сложно. Так что… Ты не одна. Куда я теперь с таким организмом?

— Ты у нас инвалид, а я — урод. Хорошо, что Рамадан ночью начнется. Как бы мы с тобой работали?

— Никак. Я только стоять могу. И то коряво, наверное… — Нонка попыталась хохотнуть, но любой сильный вдох или выдох отдавался болью в каждой клетке организма, и получилось только слабо простонать.

— А если на сцену выйду я, то вся публика разбежится в ужасе.

Инвалид согласился:

— Тебя показывать нельзя.

Они кое-как перекурили. Нонна не могла затянуться в полную мощь, а Иринка свернуть губы трубочкой.

Рамадан Рамаданом, но сегодня они должны работать. Последнее шоу никто не отменял. Пришла мысль разжалобить Юсефа, чтобы дал «добро» не плясать сегодня. Но Нонна отказалась ползти в офис генерального, а Иринка не могла туда пойти, пока не заживет мордень. Мила и Лана вполне объяснились бы с ним на английском, но Нонна уже знала, что доверять ответственные поручения этим подругам детства нельзя.

— А чего мы мучаемся? — опомнилась Иринка. — У нас же теперь телефон есть!

— Дурынды! — простонала Нонна и, как старая больная черепаха, стремглав поползла к аппарату.

— Кстати… Пока я дверьми целовалась, никто не звонил? — с надеждой спросила Ирина, пока лидер коллектива медленно тыкала в кнопки телефона, морщась при каждом движении.

— Не-а…

Мистер Юсеф долго вникал, где двое из кордебалета могли получить сразу столько травм, сокрушался, что сегодня последний день перед Рамаданом и отсутствие шоу-программы — нонсенс.

— Девочки! Как хотите, но представление должно состояться! Пусть работают только двое! Лучше двое оставшихся в живых, чем никого, — пробубнил он и отключился.

— Стучи нашим. Пусть придут на «совет отряда», — распорядилась Нонна и со страдальческим видом положила трубку на рычаг.

***

Лана видела странный сон. Ее одолевали всякие страшные твари, а она бежала от них, отстреливаясь из пистолета. Выстрелы были такими громкими и пугающими, что Ланка в ужасе металась по кровати и тихо стонала.

Милке же снилось, что она находится в золотом дворце, сидит на троне, рядом два почти голых мальчика с опахалами, а у ног ее склоненные в реверансе девушки с подносами. Милка брала с подноса персик, обязательно находила там червоточинку и с раздражением бросала в открытое окно. За окном кто-то протяжно стонал всякий раз, когда туда улетал персик, и приземление фрукта происходило с неимоверным грохотом, как будто падала наковальня.

Достоверность пистолетных выстрелов и грохота наковальни обеспечивала Иринка, что долбила в смежную с номером Ланы и Милы стену шваброй. От сильной вибрации покосился над Милкиной кроватью деревянный светильник-бра, и когда Людмила открыла левый глаз, то ясно увидела стремительно приближающийся предмет.

— Е-е-е-е!!! Етить твою мать!!! — мгновенно проснулась она, ощутив страшный удар в область лба.

За ней резко подскочила Лана и закрыла голову руками:

— Мама…

Они посидели так секунд десять: Милка — матерясь, а Ланка — соображая, что из «страшных тварей» в комнате находится только подруга детства.

— Что это? — протянули они хором, слушая удары шваброй.

Из-за стены глухо донеслось:

— Твою ма-а-ать! Подъе-е-ем!

— По-моему, нас зовут… — ощупывая шишку, промямлила Милка.

Ланка с облегчением вздохнула и раскрыла рот, чтобы зевнуть, но заметила очередной «рог» на лобешнике подруги:

— Уау! На том же самом месте!

— Они меня дурой сделают! Почему бы не прийти и культурно постучать в дверь, а? Хорошо, что только этот канделябр сраный свалился, стена могла упасть! Ненормальные…

Через десять минут они уже сами культурно стучали ногами в дверь Нонны и Ирины.

— Ты кто?! — опять хором спросили они, увидев на пороге урода.

— Своих надо узнавать даже в гриме, — откликнулась Иринка. — Проходи, слепота.

— Кто тебя так? Кому мстить будем?

— Идите вон мистеру Юсефу по заднице накостыляйте…

Нонка взяла слово и медленно рассказала про предстоящее шоу, где, благодаря упорству генерального менеджера, основными и единственными действующими лицами будут подруги детства.

— Да вы че?! — завозмущалась Милка. — Как мы успевать переодеваться будем?

— Клоп пусть музыку в перерывах ставит. Ланк, сходи, договорись…

— Я к нему не пойду! — взмолилась она. — Он маньяк!

Иринка сунула ей кулак под нос:

— Не пойдешь, у нас в команде будет два урода.

— Ты такая несознательная особа, Ланк… — тихо присоединилась вторая пострадавшая. Заорать не было сил.

Программу на двоих репетировали в комнате, арендовав Джозефский магнитофон. При всех стараниях получалось, что на сцене должна крутиться только одна из девушек. Вторая в это время гипотетически находится в раздевалке и пытается успеть натянуть костюм. Сольных номеров было всего два и исполнялись они Нонной и Ириной. Имелся еще Милкин беллиданс… Иринке пришла в голову блестящая идея.

Девушка-американка, восточные танцы которой ей довелось наблюдать, выходила на сцену в этакой шапочке, где на макушке был прикреплен золотой подсвечник с зажженными свечами и переливающимися всеми цветами радуги подвесками.

— У нас все равно такого нет… — предусмотрительно отказалась Милка, но Иринка уже загорелась:

— Дуня ты… Возьмем шапочку-феску, приклеим на нее поднос, на него прилепим пузатые, коньячные стаканы, а в стаканы забебеним свечи. Юсеф обомлеет! Он и так не шибко доволен, что нарисовались инвалид с уродом. Тебе даже и жопой не надо будет крутить. Там уже красота и необычайность. Можешь просто стоять и лыбиться.

— Класс! — согласилась Нонка. — Ланк! Беги к Джозефу! Возьми у него все необходимое!

К Джозефу Ланка побежала с радостью и уже через пятнадцать минут все были заняты делом, мастеря «корону» для «гвоздя» программы.

— Как все-таки невовремя появился Ебейд! — сочувствующе вздыхала Милка. — Кстати, вы заметили? Он всегда невовремя…

Иринка тоже вздыхала и кивала в сторону Нонки:

— Там еще и твой банный лист, который Шланг, материализовался. Все спрашивал, помогли ли таблетки…

— Вот кто точно урод и инвалид! — злилась девушка-мечта. — Я его просто не перевариваю! Надо ему эти таблетки дать, пусть жрет, идиот!

Лана разрезала каждую свечку на три части и, как всегда, защищала Нонкиных мужиков:

— Он тебя любит сильно. Зачем ты так про него? — но ее тихие слова остались без ответа. Нонка только зло зыркнула в сторону защитницы и продолжила рисовать эскиз сногсшибательной головной конструкции.

— А что у нас с вашим залетом, дорогая? — вспомнила про всеобщую проблему Милка и тоже осталась без ответа, так как лидер коллектива вдруг неожиданно взбесилась:

— Кто доверил слепому клеить стаканы?! — указала она пальцем на творение Милкиных рук.

Стаканы стояли прямо, но правильный шестиугольник Милка не соблюла, а лидер коллектива всегда добивалась идеального вида произведенного продукта.

— Ты куда вот этот пришлепала, а?! В очках вроде…

— Где ты мне карандашом нарисовала, туда и шлепнула, — нехотя отбивалась Милка.

— Это же зад, а надо сбоку, — не унималась лидер, — и вообще… Бабы! Она не видит, сколько клея выдавливает! Тут все умазано, как соплями! Хохлома, блин! Гжель! Уйди отсюда, телевизор вон позырь, слепота… Ланк! Возьми пистолет, клеить будешь!

Нонна привезла это чудо техники еще из Александрии. Клей выглядел, как палка прозрачной пластмассы. Палка вставлялась в специальное гнездо электрической машинки типа «пистолет». Достаточно было сунуть вилку в розетку, пистолет нагревался, и палка клея плавилась внутри. При нажатии на курок, выдавливалась порция горячего клея и… вуаля! Схватывало почти намертво. Милка старалась работать с чудом техники осторожно, но по причине хронической слепоты и поддержания неспешных разговоров все пальцы были уже обожжены, и она вздохнула с облегчением, когда Нонна распорядилась забрать «оружие». Недотепа взяла сигарету и уселась перед телевизором.

Шел турецкий фильм про любовь. Главный герой, как всегда — жгучий брюнет крупного телосложения со смоляными усами и широкой мордой, заваливал в ночной клуб, где пела главная героиня — пухлая, аппетитная тоже брюнетка с необъятной грудью. Глаза главной героини, что смутно угадывались за накладными ресницами и подводкой с мужской палец, активно стреляли по посетителям. Они сразу выделили в толпе мужчину мечты в белом костюме и красной, как огонь, рубахе, в глубоком декольте которой бугрилась сильная волосатая грудь. Белый костюм зашевелился, кликнул официанта и вручил ему пачку банкнот, заказав песню. Полилась душещипательная мелодия… Певица томно запрокидывала голову и пела о чем-то сильно романтическом и несчастном. Камера не слезала с главной героини, уделяя основную часть времени обширным подмышкам звезды ночного клуба.

— Девки, это че? — с неподдельным интересом спросила Милка. — У них это красиво, что ли?

— Сексуально, — криво, как могла, зевнула Иринка.

— Туфта. Разве потные подмышки кого-то возбуждают?

— Ой, дорогая… Чем, например, подмышки хуже задниц?

Нонка тоже оторвалась от нанизывания бусинок на нитку и буркнула в сторону Милки:

— Побольше турецких фильмов смотри.

Милка недовольно хмыкнула и вернулась к перипетиям судеб на экране.

Главный герой по имени Ердал был весь в любви. А засранка-героиня всеми путями от него отбрыкивалась. Как будто не она завлекала его в ночном клубе и демонстрировала пресловутые потные части тела. Настоящий мужчина такого терпеть не смог и решил наказать вертихвостку за обманутые надежды и попраную честь, наняв каких-то головорезов зверского вида.

Пока головорезы составляли план убийства и выясняли местонахождение жертвы, сама жертва сидела у моря и грустно выла о том, как сильно любит ту волосатую грудь, что ее «заказала». Неожиданно, о чудо, в тех же местах страдал и сам заказчик — Ердал.

Шедевральная мезансцена: пляж, в середине — большой камень, почти скала, закат, шум моря… С одной стороны камня-скалы поет и плачет героиня, а с противоположной стороны по-мужски, то есть психованно и с надрывом, страдает герой, колотя себя по лбу и коленкам.

После того, как отзвучал последний аккорд песни-откровения, обалдевший герой вдруг резко услышал героиню и взобрался на камень-скалу, дабы явить ей того, о ком она страстно завывала полчаса. Сердце героини не выдерживает и она в бессилии валится на песок.

Вырывая смоляные завитки, ветер бьет в волосатую грудь, но несмотря на неожиданно поднявшуюся бурю, Ердал смело прыгает с валуна и стремительно летит к своей возлюбленной. Тревожная музыка, ураган, замедленная съемка… На лице Ердала смешались все чувства: страстная любовь, желание, беспокойство, злость… Он знает, что она его любит. Она знает, что он любит ее. Героиня стоит на коленях с вытянутыми навстречу любимому руками, плачет и смеется, смеется и плачет… Вот он — миг счастья!..

Но тут из-за проклятого валуна высовывается рука с ружьем… Еще одна… И еще… Залп!!! Герой в ужасе оборачивается, орет на своем турецком «Ядерному взрыву — не-е-ет!», машет руками… Но поздно. Возлюбленная эффектно бухается в красивую, мертвую позу, заголив одно колено и, соответственно, задрав руку, чтобы последний раз показать потную подмышку. Герой и проникнувшиеся историей головорезы яростно рыдают на обширной груди возлюбленной Ердала под сопровождение финальных титров…

Милка тоже шмыгала носом и вытирала слезы рукавом.

— Чего? — хихикнула Иринка. — Птичку жалко?

— Ну ты, Милк, даешь…

— Дуры вы все… — рыдала недотепа, — такая любовь…

Нонка заржала было, но сразу скривилась от боли и уже почти серьезно произнесла:

— А не завести ли тебе бой-френда? Чего-то ты засиделась без любви…

Мила гордо вытерла свой пятачок и официально заявила:

— Брюс Уиллис женат. Я не могу разбивать семью. Других достойных не вижу.

Работа прекратилась, и все занялись обсуждением Милкиного будущего. Муди имел в активе непонятные чувства к Лане и предложение жениться. Следовательно, Клоп как кандидат, отпадал. По той же причине отпал и Псих. Хотя Иринка с удовольствием бы поделилась. Отношения только наметились, и для Милки ей было ничего не жаль. Шалуфа выбыл из конкурентной борьбы из-за семьи в Голландии, Джозеф — потому что «отец родной», Мухаммед-секьюрити — из-за ментовской работы. Ебейд не прошел отбора по тем же причинам, что и абориген верхней части Нильской долины, и, плюс к тому, из-за своей противности. Она, правда, плавно перерастала в симпатию (Ебейд после ночи под звездами проникся искусством), но до нужной, поворотной точки еще не дошла. Вырисовывался только один более-менее подходящий к роли боя и френда — Стасик.

— У Стасика невеста в Голландии вроде… — засомневалась Лана. — Он мне даже фоту показывал. Не то Ингеборге, не то Ингрид…

Нонка сморщилась, как будто Ланка сказала полнейшую чушь:

— Видели мы эту фоту. Крокодил там. Наша Милка — Мисс Вселенная по сравнению с этой Ингрид.

— Ребят! Да не хочу я Стасика! — засопротивлялась Мила.

— Никто не спрашивает, что вы хотите, дорогая… — менторским тоном заявила Нонка. — Если ты ревешь после турецкой порнографии, то тебя нужно спасать! Мы ж тебя не замуж выдаем…

— Крокодил… не крокодил… — задумалась Лана, — а может, он ее любит?

— Чего вы гадаете? Надо сделать первый шаг, а там будет видно, кого он любит.

— Не буду я никуда шагать! — бубнила Милка в ответ на последнюю реплику Иринки. — Ничего не хочу, никого не хочу…

Ее не слушали. Общее собрание большинством голосов решило сделать в сторону Стасика первый шаг, а дабы отметить сие событие, Мила и Лана были посланы в ресторан.

***

— Ребята, вы не представляете, что там творится! — таращила глаза Милка, вручая больным тарелки со всякой снедью. Нонна и Ирина дружно принялись кушать: Ирина жевала с трудом, а Нонкины руки еле держали вилку.

— Мы как зашли, так и обалдели! — продолжала рассказ Мила. — Столпотворение! Народу — куча! Арабья понаехало… Семьи не менее десяти человек. Дети кричат, по ресторану бегают, грудные орут, как резаные… Мамаши на них внимания не обращают. Все толстые. Фигуры… — Милка пощелкала пальцами, подбирая выражение, — короче, египетские пирамиды с них ваяли. Все к низу расширяется и ходят, как переваливаются. Нонка у нас сейчас так же двигается… Хи-хи… Откуда эта орда приехала?

— Точно, орда… — открыла рот Ланка, — мы вам еле тарелки набрали. Как они жрут!..

— Да-да! Мы же к открытию пошли. Двери не успели открыться, как весь буфет уже был облеплен. Не подступиться! На тарелку кладется все!

Лана подтвердила:

— И в таких количествах… Не поверите, я наблюдала за одним арабским мальчиком. В его штанах помещусь я, ты, он, она и трактор «Беларусь» с прицепом. А ведь ему не больше одиннадцати. Сначала была тарелка хлеба, потом мяса с горой, риса и макарон. Про десерт я не говорю. Тарелка для основного блюда стонала под тяжестью шоколада и тортов.

— Персонал потный, загнанный. Столов не хватает.

— Иностранцы с квадратными глазами. Когда толпа у шведского стола рассосалась, на нем уже ничего не было. Как саранча пролетела…

— Это мы удачно не пошли. Да, Нонк? — нашла плюсы в своем уродстве Иринка.

Нонка кивнула и предположила:

— Это они из-за Рамадана. Запасаются впрок, как верблюды…

— Тогда они начали запасаться с прошлого года.

Ланка опять подтвердила:

— Такие слоны… Ни одного худого. Все с разными степенями ожирения.

— М-да…

Пока Мила и Лана воевали за кусок хлеба в ресторане, позвонил мистер Юсеф и сообщил, что проблема с заставками решена: заполнять паузы между танцами будут аниматоры. Нонка сразу же активизировалась и предложила пригласить кое-кого из «Морского рая», чтобы все прошло на высшем уровне. Она сама туда позвонит, сама договорится, шоу будет исполнено в лучшем виде, и даже имеется сюрприз в виде нового беллиданса. Юсеф расцвел.

— Зачем тебе вызывать Али? Все равно из комнаты выйти не сможешь, — удивилась Иринка.

— А поговорить? Самое главное — напомнить о себе! — Нонка знала, что делала. — Такой замечательный повод я должна использовать.

Она позвонила. Али совсем не обрадовался, но в очередной раз согласился помочь.

Иринка же долго колебалась, а потом-таки позвонила в «Морской рай» и попросила соединить с номером Амра.

— Извините, но такого постояльца у нас нет, — вежливо ответили ей, и она аккуратно положила трубку на рычаг.

— Это тот, к кому ты сегодня сквозь дверь пыталась пролететь? — заинтересовалась Нонна, и Иринку опять прорвало. Она рассказывала, выплескивая боль, скорбя о несбывшихся мечтах и потерянных надеждах.

— Я сидела дома безвылазно шесть месяцев. Назвонила кучу денег, а там постоянно был автоответчик. Да возьми ты трубку! Ответь, что все, больше не надо звонить, пытайся жить сама! Нет! Надо спрятаться, наврать, обнадежить, отнять время…

— Ну… Его тоже можно понять. Он, наверное, не смог поверить, что у тебя столько проблем. Ведь каждый раз что-то случалось, что задерживало твой вылет, — предположила Нонна.

— А спросить нельзя было? Напрямик? Лучше выйти из игры по-английски и вроде благородно, не оскорбив и не обидев, оставив человека там, за рулеткой, ловить синюю птицу и ждать выигрыша, да? Сам крупье уже отыграл… Мне романтично спели песню «Догадайся, мол, сама…». Это честно? Автоответчик не выключен, трубку не берут… До меня только через полгода дошло, что в казино я одна и пытаюсь выиграть джек-пот у себя самой…

— Иринк, вы оба хреновые телепаты. Сегодня тоже он, наверное, ждал, а ты не пришла. Вот и подумал, что ты его водишь за нос…

— Опять же: позвонить и спросить, узнать нельзя? Я же сказала, что приду. Я сама позвонила и сообщила, что жду звонка. Он же перезвонил все-таки. Зачем? Потом, я набирала его каирский номер пять месяцев! Он не задумался, почему я так упорно хочу с ним говорить? Чтобы водить за нос?

— Н-да… Пять месяцев — многовато.

— Когда поняла, что ждать нечего, вышла из дома, поехала к старой подруге Леле Раковой. На обратном пути встретила Валерку из «Современника». Там давняя история. Как-то мы уцеловались на пьянке, посвященной 23 февраля. Он мне и сообщил, что «Современник» собирается в Китай и так как мальчиков надо в группе по две штуки, а девушек по десять, баб не хватает. Уговорил прийти, сказал, что поговорит с Ермолаичем, чтоб не гнобил сильно. Я пришла… Тыничкин и правда не гнобил. Сказал только, что я неблагодарная, а он — всепрощающая Матерь Божья. Я понимаю, что обижен, что надо было предупредить, сказать, мол, уезжаю… Но надо знать нашего шефа. Что бы я сказала? Что еду с Ромой? Меня бы быстро поставили в позу раком и пнули под зад со спецэффектами. Кому охота под пушки добровольно становиться? Сделала из себя дурочку, сказала, что виновата, не поняла, не узрела, не разобралась… И опять оказалась в «Современнике». В роли блудной дочери…

А дальше… Дальше пришла ты. Разбередила душу. Захотелось сходить ва-банк. Сходила, ети ее в душу мать…

***

«Слоны» оказались приятнейшей публикой и хлопали всему и каждому, что происходило или появлялось на сцене.

— Какие лапочки! — восхитилась Ланка. — Всему радуются… Так что не дрейфь, Милк!

Она зажгла свечки в стаканах и водрузила светящуюся корону Милке на голову. Та глубоко вздохнула и скомандовала Клопу включать фонограмму.

Народ аж встал: Милка грациозно вращала бедрами, плавно водила руками и даже умудрилась прогнуться с этим безобразием на голове. Публика свистела, визжала и подтанцовывала. Наконец Мила застыла в финальной позе и зрители просто взорвались: на финальном матче за звание футбольных королей мира и то было бы тише.

Мила офигела на секунду, а потом из-за переполнившей сердце радости и благодарности, опрометчиво согнулась в поклоне… Вся иллюминационная красота под тяжестью конструкции моментально съехала Милке на грудь и в перевернутом виде заболталась на резинке, пришитой к феске. Свечи в стаканах весело озаряли паркет перед носом «ходячей неприятности».

— Б..дь… — тихо сказала Мила и попыталась вернуть конструкцию на место.

Народ заулюлюкал, показывая на звезду беллиданса пальцами, и попадал на столы в истерике. Сама звезда стояла посередь сцены и со злостью тянула корону на макушку, но сильно мешал заработанный утром «рог», да и резинка-сволочь больше не растягивалась, зацепившись за пучок волос сзади. Превратившаяся в ожерелье корона налезала только на нос. Милка перестала трепыхаться и все стояла, и стояла с горящим «сомбреро» на шее. Стаканы закоптились. Черный дым валил клубами. Поля «сомбреро», то есть поднос, закрывали мордашку звезды до глаз. Глаза бешено метались из стороны в сторону, показывая работу мысли, ищущей ответ на вечный вопрос.

Лана, наблюдая сильно коптящий «фонарный столб» из-за занавески, поняла, что у Милки опять спецэффект и все предыдущие инструкции «делайте так, как будто ничего не случилось, обыграйте ситуацию» не срабатывают. Просто и банально уйти — не в Милкиных правилах. Она просигнализировала Клопу, что готова к следующему танцу, и кокетливо вышла на сцену, где изобразила сценку «Что за наглость, сейчас мой номер».

…Мила, в своем репертуаре, сидела на полу раздевалки и хныкала про «опять опозорилась». Ланка собирала костюмы.

— Да хватит тебе, Милк! — не выдержала она. — Все счастливы, всем понравилось!

Из-за портьеры раздался голос мистера Юсефа:

— Девочки, можно к вам?

Милка резко перестала ныть.

— Скажи, что я ушла уже, — заверещала она шепотом, — за веревкой и мылом!

Но Юсеф воспринял молчание, как знак согласия, и ввалился в раздевалку с толпой арабских детишек.

— Вот! Ваши поклонники! Пришли за автографами! — радостно сообщил он и удалился, оставив фанатов и звезд, стоящих друг напротив друга в молчаливом офигевании. Поклонники чего-то ждали, а до звезд медленно доходил смысл сказанного.

Как ни странно, Милка первая поняла, что сегодня она опять на вершине славы, и спросила девчушку в длинном до пят розовом платье с дикими, несуразными зелеными оборками и с неимоверной для ее юного возраста халой на голове, где черкануть свой звездный автограф. Из-за спины показалась рука с блокнотиком. Милка старательно вывела «На долгую память от русского шоу «Соло» и в следующую секунду взметнулся лес ручек и листочков.

— Ланк! Иди на подмогу, живо! Уселась там, понимаете ли… — уже залихватски прокричала Милка. — Я тут одна работать должна?

Получивший автографы народ выбегал из раздевалки и сообщал всем о своей удаче. Те, кто еще не побывал на аудиенции, спешили завладеть любым клочком бумажки и бежали становиться в очередь. После детей пошли папы, а за ними выстроились и «пирамидки» в балахонах до пят, разукрашенных стразами, блестками и золотым шитьем.

— Я — Майкл Джексон!!! — веселилась Милка.

— А я — Уитни Хьюстон! — вторила ей Лана. — И оба мы — негры.

— Работай давай!

Через два часа вся почтенная публика имела автографы русских «негров», которые честно отработали до конца.

— А мы думаем, где наши девки? Они автографы раздают… — оторвались от карт Нонна и Ириной. Обе от нечего делать сидели на кровати и раскладывали пасьянсы.

Милка бухнулась на диванчик с довольным видом:

— Вы не представляете! Я почувствовала себя Майклом Джексоном!

— С малышней заигрывала, что ли?

— Ду-у-уры…

В дверь постучали.

— Кто?! — хором крикнули девочки.

— Это мы! Ашраф и Ахмед! Пришли проведать больных, — донеслось снаружи.

Нонка подобралась:

— Спросите, какой Ахмед. Если Шланг, я в пожизненном обмороке.

Конечно, за дверью был Шлангусик.

— Не пускайте! У меня аллергия, а у Иринки противозачаточная внешность!

— Скажите, что мы заразные.

Но глубоко влюбленные не сдавались. Шланг в очередной раз собрался отъезжать в родные пенаты и доказывал необходимость последних прощаний, а Ашраф клялся, что у него зверский иммунитет ко всем известным науке инфекциям.

— Бабы, давайте купим Шлангу билет до Каира, засунем с прощальными песнями в автобус и дадим взятку водителю, чтоб всю дорогу не останавливался и окон не открывал. Сколько можно прощаться?

Иринка была настроена очень решительно:

— Мы в ответственности за тех, кого приручили, — возразила она Нонне и приказала выметаться на своих костылях к Шлангу в номер. Пусть он решает проблему, где прощаться.

— Ириночка! Ну как я туда пойду? — Нонка сделала брови «домиком». — Я же бревно! Не могу двигать ни рукой, ни ногой, ни шеей…

— Я клятвенно обещаю, что из комнаты никуда не выйду, испорчу романтическую атмосферу своим видом и еще советы буду давать: куда, как, сколько и почему. Дуй в горячий душ, потом пара упражнений — и все! Будешь Нонка-Огурец!

— Кстати, дорогая… Что там с месячными? — Мила заинтересованно глянула на инвалида из-под очков.

— Ничего…

— Тогда дуйте вместе со Шлангом в душ, а потом на футбольное поле. Там и попрощаетесь, соединив приятное с полезным, — подмигнула Мила Иринке.

— На футбольное поле я больше никогда не пойду. На него тоже аллергия…

Лана весело брякнула в ответ:

— И на что только у тебя аллергии нет…

— Я знаю! Я! — радостно заорала Милка. — У нее нет аллергии на Али и «Джонни Уолкера»!

Нонка зашипела:

— Ты, Архимед хренов! Можно не орать на весь отель про свою «Эврику», а?!!

Шланг и Псих настойчиво долбились. Милка наконец приоткрыла дверь и просунула свою мордашку в образовавшуюся щель:

— Ш-ш-ш… Чего шумим? Болеют они, болеют…

Шланг вытащил из-за спины букетик цветочков с клумбы перед рестораном и жалостливо, чуть не плача, прошептал:

— Это все из-за меня? Ирина что-то про смерть говорила… Все так серьезно?

— Не бойся. Жить будет!

— Я завтра уезжаю… Можно я на минутку? Только цветы отдам и попрощаюсь?

Милка прикрыла дверь:

— Нонк! Сделай страдальческий вид. Шланг к тебе на минуту с цветами.

— Я же просила не пускать!!! — зашипела она, резко подскочив на кровати, как будто заново родилась и ломоты в суставах не имела.

Иринка тоже возмутилась:

— А меня куда девать прикажете? С палитрой на морде лица? Я не намерена сидеть в ванной, пока этот перманентно уезжающий товарищ будет перманентно цветочки дарить!

— Он точно завтра умотает! — выступила Милка в роли Предсказамуса. — Даже и расписать никому не успеет, какое ты у нас произведение малярного искусства.

— Милк, ты чего анекдоты рассказываешь? Он уже месяц копытом бьет, а вскачь пуститься не может! Не надь его сюда! И второго данайца, дары приносящего, в сад… Я теперь фейсом с его галабеей сливаюсь…

Милка послушно выставила пятачок в коридор:

— Совсем плохи. Обе… — поцокала она языком и с облегчением закрыла дверь.

— Нонк… Ну зачем так? А вдруг он правда завтра уедет?

— Жаль какая… — скривилась Нонка, — последний раз перед Рамаданом с бабой не «попрощался»!

— Это точно, — встряла Ирусик, — им же нельзя не с женами в Рамадан-то. И потом… Шланг наверняка не уедет, пока мы его не прикуем к креслу автобуса.