Земля качалась, сотрясалась и гудела. Отовсюду доносился неимоверный шум и грохот. Ухо перестало слышать. В темном небе летали вертолеты и от созерцания их вращающихся лопастей кружилась голова.
«Это невыносимо! — стонала Ирина. — Я умираю. Меня, наверно, убили… Нет, отравили! Во рту будто стадо слонов нагадило!» Мысленно напевая славную песню «Хотят ли русские войны?», Ирина с трудом разлепила веки: «Слоны точно были, но я еще жива…» — с облегчением подумала она, определив, что находится в гостиничном номере, а не на поле боя.
Кавардак был страшный: всюду валялись чьи-то вещи, на столе гордо стремился ввысь «Пик Коммунизма» из бутылок и посуды, на вентиляторе кружился лифчик, а зеркало исцеловали лиловые губищи. Кондиционер натужно гудел, телефон заливался трелями, входная дверь дрожала от ударов.
Ухо не слышало потому, что рядом, засунув в ушную раковину Иринки свой острый локоток, распласталась Милка, добавляя в какофонию звонкий храп с причмокиваниями. «Что это чудо природы делает в моей постели? И почему моей, когда рядом свободная кровать? Кстати, почему свободная? Где Нонка?» — вопросы возникали в голове один за другим. «Без стакана не разобраться…» — мелькнула мысль и вызвала спазм в горле. Срочно захотелось обнять унитаз и выплеснуть ему всю душу. Ирина осторожно «съехала» с кровати и, не в силах подняться, двинулась к ванной комнате на карачках. Проползая мимо входной двери, до нее наконец дошло, что кто-то нагло и настойчиво стучится.
— Кто там? — страдальческим голосом промямлила она, прислонившись к стене. В мозгах моментально высветился дурацкий ответ «Сто грамм!» и стало еще хуже.
— Message from General Manager![12] — радостно донеслось снаружи.
«Издевается, гад!» — скривилась Иринка и, с трудом вспомнив школьный немецкий, гаркнула:
— Warten[13], блин!!!
Входная дверь еле поддалась. Иринка высунулась в проем и чуть не задохнулась от африканского дневного жара, который ударил в лицо раскаленным ветром. Через минуту способность дышать и видеть одним глазом (второй не хотел разлепляться напрочь) вернулась и Иринка разглядела на пороге молодого жителя верхней части Нильской долины, который заговорщицки лыбился, пребывал в прекрасном расположении духа и выглядел свежим, как огурец. «Одно слово — гад!» — с завистью подумала она.
В руке «нубиец» держал белоснежный конверт с логотипом отеля:
— Message from General Manager! — снова отрапортовал он.
— Угу… — изобразила однобокую благодарную улыбку в ответ Иринка и закрыла дверь.
Письмо генерального менеджера белой птицей пронеслось над разоренной комнатой, врезалось в храпящий Милкин нос и обреченно спланировало на пол.
Иринка же затрясла ручку двери туалета, которая почему-то никак не хотела поддаваться. Страдающая горловыми спазмами задолбила в дверь ногами, руками и даже пару раз задницей. За этим занятием ее и застал жалобный стон, а потом испуганно-дрожащий голос:
— Кы… кы… кто я?
Иринка приостановила борьбу со злополучной дверью:
— Федяева Людмила, Советский Союз, восьмая беговая дорожка!
— Где я?
— Ты, чукча, в Африке.
— Который год на дворе?
— Декабрь 93-его… Вставай! Помоги дверь выломать. Замок заклинило. А мне надо…
— Ой, мама моя рóдная! Че творилось, че творилось! — заверещала Милка, как испуганная курица. — Я видела такой жуткий сон! Такой жуткий, что даже не сразу разобралась, где сон, а где явь.
Она зажмурила глаза, открыла, огляделась и с облегчением вздохнула:
— Меня забирали инопланетяне. Ставили ужасные, бесчеловечные опыты. Ты себе не представляешь, что они вытворяли! Они… они… — Милка усердно подбирала подходящие слова для описания инопланетных опытов, щелкая пальцами и снова жмуря глаза для восстановления страшных картин в памяти, но, видно, монстры с Альфа Центавра что-то повредили в ее голове, и жертва недружелюбного космоса в бессилии махнула рукой:
— Эх!.. Чего они только не вытворяли!
— Мне вообще ядерная война приснилась, — сообщила Ирина. — А теперь вспомним, что посредством снов с нами разговаривает подсознание. Так вот, твое и мое желают сказать: вчера, дорогие девушки, было славно и ударно до такой степени, что лучше не повторять.
— Я и так больше не пью! — клятвенно заверила Мила.
— А больше ничего и нет, — развела руками Иринка и со злостью пнула злополучную дверь ванной:
— Заграница, блин! А недоделки как в «совке»!!!
Из-за двери донеслось слабое:
— Кто там?
— Сто грамм!!!
— У-у-у… — за дверью кому-то стало плохо.
— Нонк? Ты, что ли? — догадалась Милка. — Открывай, алкоголик!
Дверь медленно распахнулась. На пороге стояло нечто в позе цыпленка табака в исполнении Нонки Ярмольник. Злая Ирина, извиваясь как змея, просочилась в ванную, плюхнулась на унитаз и зашипела:
— Ты чего тут делала, кочерыжка?
— Ничего. Живу я здесь, — устало молвило нечто и застонало: — Спасите меня! В этом доме есть какие-нибудь медикаменты?
— Не поможет, — отрезала «змея». — Здесь потребуется хирургическое вмешательство. Ну, пациент, расскажите нам, отчего это вас так скрючило?
— А ты поспи в ванной… — предложила Нонна Иринке, но та благоразумно отказалась:
— Не-а, спасибо! Лучше вы ощутите полный спектр удовольствий и поспите с Милкой.
Вышеупомянутая Милка сидела на постели по-турецки, вертела в руках, рассматривала на просвет, ощупывала и чуть ли не пробовала на зуб белоснежный конверт:
— Хи-хи… Кому послание от жаркой африканской нации?
— Тебе, — отозвалась Ирина. — Вскрывай! Это наш чистый и породистый принес.
Мила предвкушающе вскрыла письмо и вдруг усиленно забеспокоилась:
— Мама моя рóдная! Где мои очки? Не дай Бог, потеряла!
Второй раз за сутки в номере гостиницы одновременно случились ядерная война, нашествие инопланетян и смерч под названием «Федяева Люда». Постельные принадлежности перещупаны, матрасы перевернуты, подушки с дивана скинуты, пепельницы, косметички и вся женская белиберда сметена ураганом со столов. Потом стихия ушла в партер, перевернула мусорную корзину, раскидала обувь, завязала все вещи в гардеробе узлами и в отчаянии запричитала:
— Горе! Какое горе! Что же я теперь буду делать? Я сейчас даже тебя не вижу! — пожаловалась она Нонне.
— Меньше надо пить… — не то ей, не то себе посоветовала та, разглядывая свое отражение в зацелованном зеркале.
«Стихия» обреченно плюхнулась на диван:
— Ка-та-стро-фа!
Под задницей что-то знакомо хрустнуло, и Милка, пытаясь не шевелиться, тихо, еле двигая губами, произнесла:
— У меня предчувствие…
— Ну? — посвежевшая Иринка вышла наконец из ванной. — Чего мы там чувствуем в заднем проходе, экстрасенс ты наш?
— Свои очки.
— Ё-к-л-м-н!
— Нет, бабоньки… Это уже ё-п-р-с-т! И не надо меня успокаивать!!! — прозвучало штормовое предупреждение и децибелы стали молниеносно нарастать, вызывая у присутствующих при Милкиной трагедии усиление головной боли. Нонна и Ирина со страдальческими лицами добрых полчаса уговаривали посмотреть на сломанный предмет, может, все обошлось… Но Милка была упорна в своем горе:
— Я сердцем чувствую, что их уже нельзя починить, поэтому и смотреть не хочу-у-у!!!
— Сердце расположено слишком далеко, чтобы прочувствовать ситуацию в деталях. Мы глянем только одним глазком. Давай, приподнимись на секунду.
Нонка кивала головой, соглашаясь с Ириной, и под шумок тянула ревущую Милку с дивана. Когда наконец стало ясно, что сломалась только дужка, бабоньки не выдержали:
— Балда!
— Чукча!
— Шиза!
— С первой зарплаты купим тебе резинку, привяжем к очкам и натянем на ухо…
— Не волнуйся, резинка будет красивой, в блестках, с каменьями…
— Не… Пусть как пенсне носит, паникерша!
Успокоенная Мила прикладывала дужку к очкам и так, и сяк, с любовью протирала стекла, сушила слезы:
— Чего в письме-то? — уже совсем миролюбиво буркнула она.
— А в письме… Нас ждут в офисе генерального менеджера в полдень… — прочитала Нонна. — Который час?
— Полдвенадцатого…
— Ахтунг!!! Как я выгляжу?! — заорали все хором и, толкаясь, понеслись к зеркалу. То, что они там увидели, никому не понравилось, но времени на обсуждение, жалобы и выяснения, кто виноват — инопланетяне или ядерная война вкупе с неприспособленными для сна ваннами, не было.
— Собрали жопу в кулак! Милка! Дуй за Ланкой! — отдавала указания Нонна, копаясь в чемодане в поисках чего-либо сногсшибательного для первой встречи с генеральным. — Чтоб через пятнадцать минут каждая выглядела как Софи Лорен, Синди Кроуфорд и Клаудиа Шиффер!!!
Милка тоже напряженно думала, есть ли у нее в скудном гардеробе хоть что-нибудь приличное, чтобы не выделяться из толпы Лоренов, Шифферов и Кроуфордов в худшую сторону, пока нервно колотила одной рукой в дверь своего номера, а другой придерживала многострадальные очки. Когда в ход пошли ноги, Лана подала голос:
— Чего надо?
— Открывай! Быстро!
— Не могу, я не накрашена.
— Ну и что?! — искренне удивилась Милка.
— А то! Я страшная, когда не накрашена! У меня комплекс!
— Меня уже ничем не испугать! — возразила Милка. — Потом, я ни зги не вижу! Очки сломались! Вот! — и она выставила свое «горе» перед дверью, как будто Лана могла видеть сквозь стены. Наверное, могла, потому что дверь открылась, и Милка влетела в номер как на метле, сообщила о предстоящей встрече и необходимости выглядеть на ней как Клавка Шиффер.
— Как Клавка не могу… — мямлила Ланка, — вчера был трудный день…
— Напрягись! Мы здесь представляем свою страну!
…Точно в полдень они стояли перед офисом и жутко волновались: генеральный менеджер, важное событие, первое впечатление…
«Я должна ему понравиться, понравиться, понравиться… — занималась аутотренингом Нонна. — Макияж вроде ничего получился, несмотря на ночевку в ванной. Красоту, говорят, ничем не испортишь… Шиньончик тоже подошел (спасибо, мама!), и одета я лучше всех. Мой зеленый плюшевый костюм с шароварами в восточном стиле (спасибо, мама, еще раз!) уж точно не сравнится с шерстяным платьем Иринки. Интересно, ей не жарко? Или ради красоты все стерпим?
Ланка-ромашка! В сарафанчике! Еще б кокошник на голову — и все, перед вами — русская крестьянка Маша, яростный борец с рабством.
Про наряд Милки вообще молчу. Где она эту юбку отрыла? У мамы в шкафу? И очки лучше бы не одевала, все равно сломаны. М-д-а-а… Ансамбль… Но это к лучшему: все внимание будет приковано ко мне. Так, дорогая Нонна, игры в меру, основной упор — на богатый интеллект!» Она скосила глаза на свое отражение в большом зеркале приемной и расправила плечи: «Права была мама: я — просто красавица! Красавица! Красавица!..»
«…Как тут люди живут, а? Закуси нет… Напитка завтрашнего дня, то бишь солененького, прохладного рассола тоже нет… На улице — пекло… — жаловалась сама себе Ирина. — И вообще зачем мы организованным красивым стадом приперлись? Нонка за главную, вот пусть бы и разбиралась, чего менеджеру надо. В плюшевый костюм вырядилась, красавица… Интересно, ей не жарко? Добры молодцы, работающие по профессии «подай-принеси-пошел-вон» при входе в отель, как раз в униформу такого же фасончика одеты. Восточный стиль! Нонка в своем туалете от маминого кутюр очень удачно туда бы вписалась…
Милка и Ланка хоть и вырядились как подружки с завалинки села Тутуновка, зато по погоде, а мы с Нонкой точно мозги проспиртовали, забыли, что в Африке находимся, а не у чукчи в чуме…»
Страдающая взглянула в зеркало: «Тьфу! Алконавты! На морде — макияж «Утро пчеловода» и руки чего-то трясет…» В очередной раз пришла мысль бросить пить, но, не поддаваясь упадническим настроениям, Иринка прогнала «предательницу»: «Мало ли отчего руки трясет! От любви к искусству!»
«…Ой! Ну почему я такая недотепа?! Надо было в своем парадно-выходном новогоднем платье пойти! — переживала Мила. — Вон какие Нонка с Иринкой представительные, Ланка — очаровашка, а я как мухомор в этой маминой юбке! «Красное в белый горох — это классика!» — передразнила она мать. — Может, девчонки чего поносить дадут в следующий раз? Ланка не должна отказать!»
Мила судорожно затрясла подол сарафанчика:
— Слышь, я тут подумала…
Но Лана, казалось, не замечала ничего вокруг и стояла, вперившись взглядом в окно, где вдалеке плескалось лазурное море.
— Ты чего? Ушла в себя, забыла выйти? — почти обиделась Милка.
Подруга мечтательно отозвалась:
— Боюсь, что не успею…
— Выйти не успеешь?
— На море загорать! У нас то перелет через горы и океаны, то переезд через пол-Африки, то пьянка, то собрание… — раскочегарилась Ланка, но договорить не успела: их, наконец, пригласили войти.
На правах главного пасечника Нонна шумно выдохнула, обвела подчиненных строгим косым взглядом и напутствовала:
— Всем вести себя скромно и не-за-мет-но!