…В гостиничном номере где-то на берегу Красного моря отмечали приезд четыре русские красавицы. Они прибыли сюда поздним вечером и, несмотря на то, что дальняя дорога длилась двое суток и измотала путешественниц донельзя, отказаться от славной, отечественной традиции отметить приезд не смогли.

Правда, праздновать начали еще в России, когда достали билеты на поезд в Москву. Всю ночь под звук колес девушки, опять же по традиции, весело обмывали удачу, радовались, что выстояли, достигли такой далекой, постоянно ускользающей цели и наконец победили…

Отдав последние деньги таксисту, они кое-как добрались до Шереметьево и обнаружили собственные имена в листе ожидания на рейс, вылетающий только через двадцать часов и не в Каир, а какую-то центрально-африканскую страну, название которой ни о чем им не говорило. Такого никто не ожидал… Поэтому, коротая время до регистрации, пришлось выпить за удачу.

Регистрацию проходили с боем и слезами. Их не сажали по злополучным билетам из листа ожидания. Красивый модный мальчик, передавший вожделенные темно-синие книжечки — пропуск в мир грез, клялся и божился, что все так должно быть: и рейс с промежуточной посадкой в Каире («Не волнуйтесь, мимо Каира не пролетите. Не забудьте из самолета выйти и багаж забрать!»), и лист ожидания («Всех посадят! Постарайтесь быть первыми в очереди на регистрацию!»)… Пришлось выпить с горя.

Двое, а именно Мила и Лана, заунывно ревели, стратегически расположившись прямо перед глазами офицера таможни, дабы он мог проникнуться душещипательной картиной всеобъемлющего горя и трагедии, а Нонна и Ирина не отходили от стойки, мешали другим пассажирам регистрироваться на рейс и жалобно скулили:

— Дяденька! Ну, пропустите!

— Куда собрались, а? У вас же обратных билетов нет! Как возвращаться будем? — изображал ходячий рентген строгий дяденька.

— Нас там ждут! Сильно ждут… Неустойку будем платить…

— Эх, и глупые бабы…

— Мы едем работать, дяденька! У нас виза на три месяца, контракт и справки, что СПИДом не болеем…

— Сколько у вас денег задекларировано? — наконец участливо спросил таможенник.

Последние финансы были успешно выцыганены таксистом, доставившим в аэропорт, и после вопроса о деньгах ревели уже все четверо: обидно застрять именно на заключительном этапе пути.

Слезы ли возымели действие или еще что, но девушек все же пригласили пройти на посадку за пятнадцать минут до отлета.

В салоне самолета было черным-черно. Нонна, Мила, Ирина и Лана оказались единственными белыми людьми на борту. Но мальчик не обманул: они летели через Каир.

Около пяти часов девушки задорно фотографировались с пассажирами-неграми на долгую память. Те были в восторге, щелкали затворами фотоаппаратов, угощали коньяком и шоколадками, рассказывали русские анекдоты и пели песни:

Когда самолет производил посадку в Каире, интернациональная дружба достигла таких высот, что африканцы из заведения имени Патриса Лумумбы, провожая русских красавиц, совершенно искренне плакали и исполняли совсем грустные, прощальные мелодии:

Девочки слали воздушные поцелуи и махали пакетиками, в которые новые друзья напихали шоколада.

Дома они долго изучали карту Египта и вычисляли по масштабу расстояние от Каира до города, где будут работать. Ехать по самым сложным подсчетам предстояло всего три часа. Не то масштаб был неверный, не то математики хреновые, но микроавтобус, в который их посадили, шел семь часов…

Проезжали утренний Каир… За оконным стеклом бурлила интересная, необычная, странная жизнь. Все перемешалось: машины, спешащие офисные клерки, замотанные в платки женщины, многочисленные озорные дети, утомленные солнцем полицейские, телеги с ослами… Люди разгуливали по дороге, автомобили истошно гудели, дети орали, ослы обреченно тащили поклажу. Автобусик еле продирался через эти городские джунгли, а несколько раз, визжа покрышками, вынужденно тормозил из-за того, что какие-нибудь арабские бабули вытягивали вперед руку и смело шагали на проезжую часть, уверенные, что все видели и среагируют соответствующе. За такой трюк в нашей родной стране, пока бежишь с места происшествия без оглядки, неминуемо слышишь столько «приятных» речевых оборотов, что познания в русском фольклоре обогащаются на всю оставшуюся жизнь. Здесь водители невозмутимо ждали, пока бабули проковыляют мимо.

Между автомобилями лавировали разные коробейники, предлагая купить на ходу необходимые в дороге вещи: салфетки, дезодоранты, чехлы для кресел, китайские игрушки, газеты, сладости не первой свежести и сильно пахнущие ожерелья из мелких цветов. Некоторые кидали свой товар внутрь машины и бежали рядом, требуя оплаты. Кое-кто давал им грязные, засаленные бумажки, именуемые в этой стране деньгами, а большинство просто выбрасывало ненужный предмет, нагло залетевший в окно, прямо на асфальт. При любой остановке автобусик с девушками облеплялся торговцами разных мастей, а также калеками, что делали брови «домиком», демонстрировали свои язвы, раны, отсутствующие конечности и изображали хорошо известный жест, название которого потрясающе воспел гениальный квартет «Абба».

Казалось, что весь многомиллионный мегаполис высыпал на улицы. Правила дорожного движения и правила для пешеходов отсутствовали напрочь: смерч, хаос и неразбериха.

Вот три дамы величественно плывут посередине дороги, а сзади гудят машин двадцать, пытающихся проехать.

Слева чумазые мальчишки играют в футбол. Мячик резво катится как раз в поток автомобилей. Бесстрашный молодой арабский «Марадона» храбро бросается под грузовик, выручая столь ценный предмет. Грузовик с визгом тормозит, из кабины вываливается араб в галабее и чалме, смачно влепляет мальчишке подзатыльник и, кряхтя, сам лезет под машину за мячом…

Тут же водитель пикапчика резко тормозит, вытягивает в окно руку — подожди, мол, друг — и начинает разворачиваться. Автобусик девушек и другие застрявшие машины послушно ждут, пока пикапчик не вырулит с самого правого крайнего ряда на встречную. Водитель благодарно машет рукой и все задержанные его лихим маневром «левой ногой за правое ухо» приветственно гудят ему в ответ…

Кто-то встретил знакомого и они оба выходят из машин, чтобы пообщаться.

Мужчина в синих, как васильки, штанах почти вылез из авто и орет водителю соседней машины, что его бампер висит буквально на волоске… Тот вышел, оторвал железяку, кинул на заднее сиденье и, картинно отдав честь, рявкнул «Шокран, я кэпитан!», то бишь «Спасибо, друг!».

Рядом орет какую-то песню и яростно хлопает в ладоши мелюзга, что забилась в «жучок» типа нашего «Запорожца». «Жучок-Запорожец» качается, трясется и трещит по швам…

Вокруг — неимоверная грязь, душный смог и серые, почти черные фасады домов…

Непривычный, чужой уклад жизни поражал. Казалось, окна автобуса — телевизоры, где крутят фильмы из серии «Вокруг света». Вот сюжет о каирских улицах, где рядом с фешенебельными зданиями ютятся «бедные родственники» — дома с недостроенными или обвалившимися крышами, а вот украшенные потрепанными портретами президента каирские трущобы. Далее за окнами плывет городское кладбище — километры застроенной домишками-склепами местности. Рядом с некоторыми домишками сушится белье, жмутся к стенам еле живые авто и велосипеды. Тут же, где успокоились навеки родственники, обитают их семьи. И тут же вездесущие мальчишки гоняют тряпичный мяч, обозначив ворота сколотыми кирпичами.

Преодолев столицу Египта за полтора часа, вымытый утром автобусик выехал на трассу с запыленными окнами и оттисками грязных ладоней на боковых логотипных картинках с надписями «Отель “Солнечный берег”». Скучная лента широкого дорожного полотна быстро утомила: за окнами тянулась, тянулась и тянулась безжизненная пустыня… Но уже через час появилась картина, достойная кисти художника: красные, как закатное солнце, величественные горы, желтая полоса пустыни, синий аквамарин моря и ни души только мчащийся на запредельной скорости автобусик.

В Каире негде развернуться, а здесь стрелка спидометра зашкаливала и девушки стали подумывать, что скоро взлетят. Мысли об опасности залили ста граммами для храбрости, потом ста граммами для удачи на дорогах, а после традиционной троицы чувство страха преобразовалось в чувство «Какой русский не любит быстрой езды?» и они радостно запели бодрые песни из репертуара советских пионеров. Но перипетии последних дней все же дали о себе знать и, когда автобус подкатил к массивной мраморной лестнице отеля «Солнечный берег», славная песня «На улице мира веселый народ!» звучала совсем вяло. Невыспавшиеся и голодные девушки вползли в вестибюль.

«Оазис!» — подумали они, когда увидели обилие цветов и зелени, почувствовали, как приятно холодят воздух кондиционеры. Яркие картины на стенах, мраморные полы, маленькие журчащие фонтанчики, прозрачные, как слеза, двери… За этими дверьми красиво и умиротворенно садилось солнце, окрашивая пейзаж в лиловые, золотые и багряные тона. По всей огромной территории отеля виднелись увитые плющом бунгало. При каждом стояли шезлонги и резные беседки. Аккуратно подстриженные кустики создавали натуральные изгороди, отделяя симпатичные домики друг от друга. Вдалеке, отвоевывая пространство у желтой пустыни, широко распластались теннисные корты и зеленое футбольное поле. Слева высилось здание ресторана с резными ставнями и детская площадка с игрушечными домиками и качелями в виде фигурок из диснеевских мультфильмов. Маленькие цветные птички громко верещали и летали так низко, что можно было схватить их за яркие хвосты. В центре всего великолепия приковывала взгляд зеркальная гладь бирюзового бассейна, в середине которого на небольшом островке росли красавицы-пальмы, а рядом переливалась всеми красками дуга искусственного водопада. Тишина. Красота. Счастье переполнило сердца. Добрались… Какое спать?!!! Кто устал?!!!

И уже через несколько минут в коридоре пятизвездочного отеля появилась колоритная процессия, шатающаяся от стены к стене. Нонна зычно выкрикивала, изредка сдувая со лба длинную челку:

— Держи курс! Зюйд-зюйд-вест! — а рядом, как плохой бегун, уже жалея, что предложила транспортировать тело, пыхтела инициативная Иринка:

— Норд-ост, твою мать! Милк, я тебя матом прошу! Ногу отдельно не тащи! Нонка с туловищем уже вон где!

— Не боись, — пытаясь одной рукой держать спадающие очки, а другой — перехватить выскальзывающую Ланкину ногу, успокаивала Мила, — Ланка на поперечный шпагат садится и «мостик» у нее неплохо получался…

— После твоих выкрутасов она будет передвигаться в поперечном шпагате и позе «мостик» всю оставшуюся жизнь! — злилась Иринка. — Да сними ты свои очки! У нас Нонка за рулевого!

— Не отклоняемся! Зюйд-зюйд — вест!

— Excuse me, can I help you?^[1] — неожиданно раздавшийся на языке Шекспира вопрос вверг всю процессию в столбняк. Вопрос задал молодой, приятный мужчина в черной с золотом униформе и с кожей цвета молочного шоколада. Он будто из-под земли перед ними вырос!

Милка испуганно изобразила позицию «Хенде хох!»: ее очки и Ланкина нога полетели на пол.

— Сивка-Бурка, блин! Как этот… лист перед травой! Или корень? Или черенок… Бабы! Кто там был? И он с кем сейчас разговаривал?

— Are you in trouble?[2] — Секьюрити отеля «Солнечный берег» излучал неимоверную любезность и всем своим видом показывал, что ответ на заданный вопрос ему жизненно необходим.

— Кто эта темная личность и чего хочет? — медленно выходящая из ступора Иринка повернула голову к Нонне в надежде на разъяснения. Единственная из русской компании сносно знающая язык Шекспира изобразила томную Офелию:

— Этот джентльмен, — промурлыкала Нонка нараспев и молния ее страстного взгляда ударила джентльмена в висок, отчего глаза секьюрити расширились и вылезли на шоколадный лоб, — Кандидат на образовавшуюся ранее вакансию. Кроме того, он желает оказать нам содействие в транспортировке тела.

— У нас есть кворум! — возразила Ирина, а Милка, что ползала на корточках по полу в попытке нащупать очки, даже возмутилась:

— Ни за что! Еще всякие черные-пречерные негры будут своими черными-пречерными ручищами мою подругу детства трогать!

— Во-первых, твою подругу детства уже облапали всякие черные-пречерные негры, когда мы участвовали в фотосессии на борту самолета, — не собиралась сдаваться Нонна. — А во-вторых, одень свои очки, слепота! Какой же это негр?!! — она нервно стряхнула Ланкино тело на пол и уперла руки в боки, — Это же ну-би-ец! Чистопородный!!! Такие, — ткнула она пальцем в его широкую грудь, — обитают в верхней части Нильской долины!

— Ladies! What’s the problem?[3] — очнулся «нубиец», недоуменно поглядывая то на Милу, то на Нонну, то на застрявший в его груди наманикюренный палец.

Повисшую тишину прервала Иринка, которая до сих пор не бросила свою ношу, в отличие от остальных, и была недовольна образовавшимся на пути препятствием:

— Вот этого не надо! Не истории, ни географии пожалуйста! Лучше вспомним химию. Кто там про спирт в чемодане квакал? Если некоторые химические вещества долго хранить, они могут выдохнуться! Продукт про-па-да-ет!!!

— А как же дезинфекция? Ведь в жарких странах малярия, дизенте… — запищала снизу Милка, на что Ирина, демонстрируя немедленную готовность к походу и решительно вцепившись в Ланкину ногу, изрекла:

— Это и есть дезинфекция!

— What is your room number?[4] — голос вопиющего в пустыне жителя верхней части Нильской долины вежливо, но настойчиво напомнил о себе, пока Милка вытирала собой полы, Нонна поправляла челку и стреляла глазами, а Ирина с глубоким вздохом закатывала глаза в потолок:

— Эх и вредная нация! Нонк! Чего просит абориген? У нас ничего нет, а что есть, самим не хватает!

Мечтательно рассматривая представителя другой цивилизации, шаря взглядом по его фигуре вверх-вниз, вниз-вверх, вводя аборигена в смущение и заставляя менять окрас с цвета молочного шоколада на насыщенный кирпичный, Нонна нехотя откликнулась:

— Про номера спрашивает…

Закусив нижнюю губу и сверкая огромными глазищами, она строила в уме фразу на английском, соответствующую русскому эквиваленту: «А вы и есть представитель легендарной нации потомков фараонов?», и уже собралась шагнуть к потомку навстречу, чтобы игриво, в стиле Мерилин Монро, задать этот вопрос, как была резко остановлена твердой Иринкиной рукой:

— Это какие такие номера? Он на что, паразит, намекает?!

— Он хочет знать номер нашей комнаты, ненормальная! А ты что себе вообразила?!

Длинный породистый нос Иринки агрессивно уперся в Нонкину носопырку:

— Зачем ему наш номер, а? Вопрос навевает массу соображений и воображений!

— Больная паранойей! — повертела пальцем у виска Нонка. — Ему же надо знать, куда Ланкин труп тащить…

— Ты посмотри, какой любознательный! — уже пустившая корни в мраморный пол Мила резко попыталась оторвать задницу. — Мне наплевать, что мы тут на чужой территории! Могу ведь в большое черное ухо ногой дать! Ща я только поднимусь…

— Очки сначала найди! А то промахнешься… — фыркнула в ответ на угрозы потомку фараонов Нонка, а Ирина бросилась к Милке на помощь, волоча за собой Ланкин труп:

— Тихо-тихо… — почти миролюбиво сказала она, положив свободную руку Милке на плечо, придав дуэту сходство со знаменитой скульптурой «Мы с Полканом на границе». — Нонк! Передай ему, что мы из той далекой волшебной страны, где бабы слона на скаку останавливают и хобот к чертям отрывают! Без наркоза и дезинфекции.

— Так точно! — тявкнул «Полкан». — Ишь, какой быстрый! И вакансию занять, и дезинфекцию произвести, и в номера… Может, тебе еще точечный массаж глаз сделать?

Иринка энергично закивала:

— Мы сами свое добро дотащим. Какой у нас там номер комнаты?

— Откуда я помню?! — удивилась знаток истории и географии. — Мы же как заехали, так сразу и заотмечали…

— Милк! А у вас с Ланой номер какой?

— Соседний с вашим…

— Ну вот! — в глубоком отчаянии бухнулась на пол рядом с живым Ланкиным трупом Ирина. — Допились! Идея… И де я нахожуся? — запричитала она, а потом, приобняв «Полкана», предложила:

— А давай нашу застольную споем?

И они протяжно, с чувством затянули:

Приятный мужчина в черной с золотом униформе вспомнил, что он на посту, кинул обеспокоенный взгляд в сторону поющих на мраморе:

— Sorry to disturb you… But… It seems to me, that this lady needs a doctor…[5] — и затеребил Ланкино запястье на предмет обнаружения пульса.

— Чего-чего?! Это тебе нужен доктор, кочерыжка с лампасами!!! — внезапно стала понимать английский Мила и со словами «Не трожь белую женщину!!!» стала барахтаться на полу с самым грозным видом, на который только была способна.

Как горная газель, чистопородный сиганул в сторону и изобразил волшебные пассы в стиле Алана Чумака. Он взывал к спокойствию, показывал на языке жестов, что сам все понял, не дурак. Может быть, и наметился какой-никакой прогресс в общении между разноязычными племенами, но достигнутого было явно недостаточно, поэтому житель верхней части Нильской долины с мольбой в глазах глянул на Нонну:

— Somebody speak English?[6]

Она открыла рот, чтобы с превосходством ответить, что только она сможет ему помочь, что только она знает язык великого Шекспира и на его вопрос «То be or not to be?»[7] она готова с удовольствием произнести «То be! То be!»[8], как раздался победный клич Милки (Будь она неладна!):

— Уг-ло-ва-я! Ваша комната угловая! Угловая ваша комната! А наша — рядом! С правой стороны! Мы сейчас у входа торчим! А надо кандехать туда, откуда пришли! То есть назад! То есть в обратном направлении! Я имею в виду…

— Стоп! Трындычиха! — прервала ее Нонна. — Я и без тебя вижу, что это выход! Только зачем мы сюда приперлись? Идти-то было четыре шага!

— Ха! А кто у нас за рулевого? Рулевой-то кто?!

— Vous parlez Français?[9] — в сотый раз попытался наладить контакт представитель коренного населения, но всем было некогда: Нонна нервно обижалась, Милка раздувалась от гордости, а Ирина, намертво вцепившись в Ланкину ногу и смахивая набежавшую слезу, восторгалась:

— Милочка! Ты… Ты… Дай я тебя расцелую! Спасительница! Там — полные стаканы, колбаса… Неизвестно, куда бы завел этот Сусанин… — и она повисла на «Полкане», издавая громкие чмоки.

— Sprechen Sie Deutsch?[10]

— Не понял… Это кто Сусанин?! — Нонкино терпение испарялось. — Сначала сами не могли слаженно нести «бревно», потом очки потеряли, а теперь я же еще и «Сусанин»?! Офигеваю, дорогая редакция!

Ирина оторвалась от Милки:

— Да этот бусурман твой — Сусанин вылитый! — и попыталась замахнуться на бусурмана. Милка поддержала:

— Зачем он нас задерживал, а? В номера звал? Не на тех напал, какашка нубийская! — и тоже с решительнейшим видом двинулась в его сторону.

Бусурман опять покрылся сочным цветом кирпича, открыл рот и, уперев руки в боки, храбро шагнул вперед.

«Та-а-ак… Сейчас будем слона на скаку останавливать и хобот отрывать… — пришло в голову Нонке. — Пора сматываться… Стоп! Какая своевременная мысль! Я — гений!»

— Вот твои очки, слепота! — Нонка повернулась к Милке. — Продукт выдыхается! — напомнила о главном Иринке и, метнув отнюдь не прощальный, обворожительный взгляд на нубийца, залихватски скомандовала:

— Держим курс! Зюйд-зюйд-вест!

— Иди в баню со своим курсом! — откликнулась Иринка. — Сюда тоже был зюйд-зюйд-вест…

— Тогда походную за-пе-вай!

Негативная энергия быстро преобразовалась в творческую и в коридоре первого этажа раздалось дружное и громкое:

«Какую фразу не дали сказать! — сожалея о несостоявшемся близком знакомстве с потомком фараонов и кряхтя от тяжести, думала Нонна. — Но, как говорится, всему свое время и надо уметь быстро делать ноги. Права была мама: я — умная девочка!»

— Dear Ladies! Quiet, please![11] — замахал руками бедный арабский секьюрити, выискивая в своей памяти еще какие-нибудь лингвистические познания, и пожалел, что не знает хотя бы несколько фраз по-японски.

Шатающаяся процессия с боевым задором, шуткой-прибауткой уползала в обратном направлении норд-норд-ост, а у входа осталась статуя чистопородного нубийца, жителя верхней части Нильской долины с ошарашенно выпученными глазами и созревшим в душе желанием заняться изучением экзотических языков.