— Нусик! Нусик! — теребил Нонку постоянный партнер по бальным танцам с претенциозным именем Роберт. — Тебе какие мужчины нравятся?

Они танцевали вместе лет восемь и их отношения давно переросли в почти родственные. Роберт считал, что Нонна его сестра и ласково называл ее Нусиком, а она его — Робиком или Бобиком.

Роберт еще десятилетним мальчиком буквально очаровал маму Нонны своими талантами, красивой внешностью, великолепными манерами и воспитанием, а также тем, что происходил из достойной семьи партийного функционера областного масштаба и директора торговой базы. Мама Нонны таяла всякий раз, когда «Робертушка» пересекал порог их дома, а у Нонны складывалось стойкое впечатление, что мать любит Робика-Бобика намного больше, чем ее или братишку Назара.

— Что-то Робертушка долго не заходил… — волновалась мать, если его не было больше недели. Или:

— Робертушка завтра зайдет? Хотела испечь торт «Улыбка негритенка». Надеюсь, ты помнишь, что это его любимый?

Роберт умудрялся быть в их доме своим в доску. С большой охотой он обсуждал с Нонной и матерью очередные костюмы, советовал, как лучше накладывать макияж, участливо выслушивал жалобы на недостойного представителя человечества, по чьей-то злой шутке до сих пор являющегося мужем и отцом, учил, как правильно оказывать первую медицинскую и психоаналитическую помощь пострадавшей в кухонных боях. С ним можно было разговаривать обо всем на свете, и иногда Нонна забывала, что перед ней не подружка, а взрослый парень призывного возраста.

Хотя от весеннего призыва папаша отмазал, выправив бумажку, где черным по белому было написано, что Роберт — шизофреник и может с пользой послужить державе где-нибудь на другом поприще. Благодаря такому диагнозу он и сидел сейчас на репетиции сборного концерта, посвященного Дню города, а не подползал к финишу десятикилометрового марш-броска по пересеченной местности, отягченного обстоятельствами, как дождь, снег, град, тайфун с цунами, перекрестный огонь и двадцать килограммов боевой амуниции.

В концерте были задействованы все знаменитые местные артисты. На сцене работал «Современник». Его руководитель уже пятнадцать раз послал рабочих сцены в неведомые дали за то, что задник с юбилейной цифрой никак не мог спуститься в нужный момент. «Современник» по шестнадцатому кругу начинал праздничную сюиту, застывал в позе с поднятыми к заднику руками, а апогей или апофеоз в лице юбилейной цифры то опаздывал, то, наоборот, вылезал рано, то вообще съезжал на бок и даже падал. Смекнув, что катавасия с апогеем надолго, Нонна читала ненавистный ей учебник биологии, а Робик неустанно теребил, отвлекая от интереснейшей темы про повадки членистоногих:

— Нусик! Поделись пристрастиями! Какие тебе мужчины нравятся? — не отставал Робертушка, восхищенно разглядывая прекрасного молодца Володю из «Современника». Тот стоял, сложив руки на груди, и ждал, пока шеф выдаст очередную крылатую фразу в адрес рабочих сцены.

— Немые, глухие, слепые и богатые, — ответила Нонна.

— А мне… Нежные, заботливые, утонченные, статные… И чтоб попка была тугая, как орех, — заявил Робик и томно вздохнул. Володя, коротая время, сначала присел в широкий выпад, а потом сексуально раскорячился в растяжке, используя вместо станка декорации деревенского забора.

— Где ж нам таких найти? — вздохнула Нонна. — Вымерли, как динозавры… Хотя, нет! Ты у нас именно такой! Федот, да только…

— Ой, Нусик! Ты мне льстишь!

— …Федот, да только вот не тот! — закончила фразу Нонна.

— Все равно приятно, — махнул рукой «Федот» и залился краской. — Льсти мне побольше! Я ужас как люблю такие вещи слушать!

Нонна опять тяжело вздохнула:

— Это не лесть, а констатация факта. Нам, женщинам, непросто найти нежных, заботливых, утонченных, статных и… Чего там еще?

— С попкой, как орех, — помог Робик.

— С попкой, как орех, мужчин, потому, — третий раз вздохнула она, — потому что у этих мужчин уже есть другие мужчины.

Мама Нонны давно поставила перед любимой дочерью невыполнимую задачу: начать роман с Робертушкой, так как Робик — отличный вариант для матримонии.

— Если бы у вас все получилось, я бы была спокойна и за тебя, и за Назарчика, и за мою безбедную старость, — говорила мать.

Нонна только отмахивалась, а потом, когда материнский прессинг усилился, не выдержала:

— Он — «голубой»!!! Мама, понимаешь?! Ему не бабы нужны, а мужики!

На что услышала:

— Господи!.. Какое счастье!!! — мать пела и плясала. — Ко всем своим достоинствам он еще и гомосексуалист! Ты только подумай, какие перспективы, какие безбрежные горизонты открываются! — она возбужденно мерила шагами комнату. — Дорогая моя! У тебя будут и деньги, и положение. А там… Выбирай, кого тебе надо! Муж препятствовать не будет! Ты же ему тоже сцен ревности не закатишь, обосновывать-то нечем! Робертушка еще и совет полезный даст, он в людях получше твоего разбирается. У тебя будет и подруга, и спонсор! Живи в свое удовольствие, да и только!

— Все отлично, все просто гениально! Только объясни мне, недоразвитой, как мне этого голубого перца на себе женить, а?! Привлекать я чем буду?! Богатым внутренним миром?!

— Не ори на мать! — менторский тон вернулся. — Когда-то ему понадобится жениться, чтобы скрыть свою неординарную ориентацию от окружающих. Общество у нас не передовое, шептаться будут, высмеивать… Поэтому тебе и надо показать, что ты — отличная кандидатура! Все предпосылки есть: вы давно знакомы, тебе известно о его предпочтениях и, следовательно, в этой сфере жизнедеятельности ничего от него не надо. Взаимовыгодное соглашение… — убеждала мать. — Ты — прикрытие для общества, он — твой спонсор! Для него это тоже выход! Я уверена, что Робертушка предпочтет именно тебя. Ему не нужна головная боль в лице какой-нибудь пуританки, для которой его необычные особенности станут трагедией.

***

…Нонна сидела перед Ашрафом и чувствовала себя как на экзамене. Она уже вытащила билет и поняла, что ответа не знает.

— Уговор был или нет? — экзаменатор зловеще вращал глазами. — Откуда Мухаммед узнал, что мы в Алексе?

Нонна молчала. Да! Она позвонила… Но Мухаммед показался ей каким-то чужим и не сильно обрадовавшимся ее приезду. Когда он все же пришел, хоть и долго отнекивался, ссылаясь на понос, золотуху и упадок сил, в глазах мелькали прежние искры, но… Ей представлялись воображаемые цепи, что сковали душу любимого, опутали железным кольцом сердце, рвущееся к ней, желающее воспарить на крыльях самого прекрасного чувства на земле… «Разлюбил?» — екнуло в груди у Нонны, но она решила, что бедный, страдающий в разлуке Медвежонок не может показать свою любовь при кузене, что так и вращает злыми, подозрительными глазищами. «Он не мог разлюбить! — твердо сказала себе она. — Просто обстоятельства пока не позволяют…»

«Обстоятельство» всю дорогу пело про то, что Нонна — это нечто большее для него, чем просто увлечение. Настоящее чувство пришло к Ашрафу поздно, но нет ничего невыполнимого, если он захочет. Столь выдающийся мужчина в полном расцвете лет и сил мог бы стать Нонкиным покровителем. Этого хотят многие женщины, но выбор пал именно на русскую, материально не примечательную, но очень харизматичную девушку. По идее Ашрафа, русская харизматичная девушка должна включить ненадолго свои мозги и оценить столь выгодные перспективы, открываемые перед ней славным и обаятельным мужчиной. Но, опять же по идее Ашрафа, Нонна, как и все женщины, включала мозг с трудом и никак не могла допереть, что это — ее шанс и судьба! «Сколько еще ждать?» — не уставал задавать вопрос кандидат в покровители.

Нонна же в этой многочасовой дороге до Алекса и обратно мучалась от сильного желания дать кандидату в самоуверенную морду. Ей еще никто не говорил, что она тупая и никчемная. То, что она говорит так сама, ни в коей мере не подразумевает ее истинных впечатлений от собственной персоны. Культурные люди возразят и скажут, что она чудовищно ошибается, недооценивает себя, приведут приятные примеры и выдадут кучу комплиментов. «Урод!» — ругалась Нонка, но прекрасно понимала, что от этого «урода» в данный момент зависит ее пребывание в этой стране и нарываться на скандал не хотелось.

— Что у вас за совместные дела с Тареком? Почему он вас водкой угощает? — если бы Ашраф мог убивать усилием мысли, то Нонкина душа давно бы стояла перед вратами в ад, а тело билось в предсмертных конвульсиях на мраморном полу отеля «Солнечный берег».

«Ну, почему Ашраф не «голубой»?» — подумалось вдруг. Она не знала, как удержать его рядом с собой, вынудить помогать, снабжать деньгами, поддерживать во всех далеко, семимильными шагами идущих планах. Ашраф наседал, давил, прессинговал, мучил разговорами о договоре. Вырисовывался только один, до противного банальный выход: переспать. Но спать почему-то жутко не хотелось, а придумать другой выход не получалось. «Заколебал!» — не выдержала Нонна и психанула:

— Что за намеки, Ашраф? Я помню про уговор и никогда не забывала! Кузена своего сам спроси, как он узнал, что мы в Алексе! И Тарека тоже спроси, чего он хочет! То, что водкой снабдил — большое ему спасибо!!! Но никто ничего не обещал и договоров с ним не заключал!!! У тебя мания! Шизофрения и паранойя!

— Я больной?! — возмутился было Ашраф, но через секунду передумал и зашипел с лихорадочным блеском в глазах:

— Да!!! Я — больной!!! Очень больной!!!

Он вскочил с места и направился к рецепшен, откуда вернулся с четырьмя листами бумаги и ручкой.

— Давай! Успокой мою нервную систему! Подписывай здесь! — ткнул он ручкой в низ чистого листа. — Не подпишешь, завтра же заказываю билеты и вы полетите на родные просторы к белым медведям!!!

— А что будет написано на этой бумаге?

Нервнобольной зловеще расхохотался:

— Чего хочу, то и напишу! В зависимости от вашего поведения, моя несравненная леди! Подписывай! Я не шучу! Завтра же домой умотаете!

Нонна размашисто черканула закорючку и кинула листок Ашрафу:

— Все?

— Нет, не все… Пошли к твоим глупым курицам. Их автографы я тоже хочу поиметь в коллекции, — удовлетворенно засобирался Ашраф.

— …Так, девочки… — взяла слово Нонна, пока Ашраф усаживался в кресло и бубнил что-то про женские мозги, — этот мужчина требует подписать чистые листы бумаги. Что он там может накорябать позже, я не силах предугадать, но подозреваю, что явно не слова благодарности или уведомление о премии. Я уже подписала, теперь ваша очередь.

— Что случилось? — изумились девочки.

Ашраф делал вид, что ему все безразлично, а Нонка, сложив руки на груди, надув губки и гордо приподняв подбородок, изображала оскорбленную невинность:

— Членоведущий не смог пережить моего отказа.

— Ты ему отказала?! — Удивленно фыркнула Иринка. — Ну, Нонна… Все когда-нибудь бывает в первый раз…

Милка и Ланка прыснули. Ашраф встрепенулся:

— Что она сказала?! Все летите в вашу долбаную Россию! Завтра же!!!

Послышался горький Нонкин вздох:

— Не подписываем — летим в Россию…

— Он кого Россией пугает? — очнулась Иринка. — Вот для него там точно смерть, а мы родились там, жили и еще жить будем! Тоже мне… Испугал вилку штепселем! Переведи ему, рукой водительница, что идет он в эротическое путешествие мелкими перебежками… А бумажки пусть свернет рулоном и засунет в то место, откуда свою педагогическую идею вытащил.

Неведомая сила выкинула Ашрафа с насиженного места. Лысина покраснела, из ушей показался дымок, руки зачесались. Иринка зажмурила глаза, а когда открыла, Ашраф нарезал круги вокруг кресел и орал что-то про сраную Европу, дремучую Россию, древнюю цивилизацию фараонов и различия между мужским и женским полами. Особенно налегал на умственные различия. Вся лекция перемежалась английскими факами и арабским «Чтоб дом ваш сгорел!».

— Где-то рядом бродит дяденька Кондрат… — молвила Нонка, наблюдая за лихорадочными метаниями. — Предвидится мне, что мы его теряем, нашего импресарио. Бабы! Да подпишите! Не своим именем! Он все равно ничего не прочитает.

— Ага. Подпишите… — передразнила Мила. — А потом он начеркает, что мы ему миллион должны! Долговая тюрьма, баланда, плачущие родители, небо в клетку, преследования коренных ýрок в камере…

— Понеслась душа в рай! — перебила Иринка. — Тебе ли волноваться, неприятность наша? Тебе всего три дня в тюрьме понадобится, а потом — «что там делать на этих развалинах?». Нонка дело толкует. В идеале надо было бы левой рукой черкануть что-нибудь забавное… Нонк, ты как подписалась?

— Мордопупенко.

— Отлично! Родился экспромт! — Оживилась Ирусик. — Дайте мне ручку!

Она встала в позу революционного поэта и продекламировала:

И через секунду на листе красовалась старательно выведенная левой рукой подпись: «Впопедымова».

— Ха! — обрадовалась Лана и, завладев ручкой, накарябала: «Вполеветрова».

— Неоригинально, — заключила Милка. — Что же мне написать? Девочки, придумайте псевдоним! Хотелось бы что-нибудь связанное с миром искусства, с кино или театром…

— С цирком будет оригинальнее. Подпишись своим — «Людмила Е…нутая Первая», — хохотнула Нонна.

— Пусть Мерилин Монро будет, — выдвинула свое предложение Лана.

— Ты чего? Давай лучше она напишет: Попандопуло!

— Рина Зеленая!

— Фантомас!

Неучаствовавшая в выборе псевдонима Иринка одним глазом следила за Нонной и Ланой, другим — наблюдала за импресарио, ожидающего прихода товарища Кондратия и проклинающего тот день, когда связался с безумным бабьем. В конце концов Иринку озарило:

— Слушай, Мил… Напиши просто: Ашраф. Он у нас весь в искусстве, тут тебе и кино и театр…

Милка взвилась:

— Не желаю подписываться именем этого говнюка!!!

— Классно! — не согласилась с подругой Ланка и обратилась к лидеру коллектива:

— А фамилия у него есть?

— По-моему, Ашраф Фатхи… Футхи… Нутхи…

— Короче! Федяева! Бери ручку и выводи: Ашраф! — Иринке надоело косить глазами в разные стороны. — Тут тебе и артистка, и танцор, и певец, на дуде или бубне игрец!

Обидевшись на весь белый свет, Мила послушно вывела имя говнюка и от себя добавила: Козззел!

С миной властителя судеб на вспотевшем лице Ашраф собрал листки и аккуратно сложил в «дипломат».

— Так-то лучше! — краснота с лысины сошла, щели организма перестали дымиться, пришло игривое настроение.

— Недели через три у меня будет небольшое «окно». Предлагаю поехать по морю на лодке, — озорно подмигнул он и метнул вопросительный взгляд на Нонну. Та выдавила Ашрафу «О’кей», а в сторону коллектива скрючила утомленное личико: «Членоведущий… Что тут поделаешь?…»