— Ну, за успех!!! — провозгласила Нонна и все дружно опрокинули стаканы.

Ночной клуб «Солнечного берега» гудел. Большое помещение, охваченное предвкушением незабываемого зрелища, казалось, нервно вибрировало. А может, нервничали девочки и им чудилось, что все вокруг, даже стены, ждут от них каких-то чудес и подвигов. Лана задумчиво разглядывала себя в зеркале раздевалки, Иринка проверяла фонограммы с Клопом-диджеем, Милка старательно повторяла испанский танец, бубня про себя мелодию «Скорпионз», а Нонка, как истинный лидер коллектива, подбадривала:

— Все будет хорошо! Всем расслабиться и думать о чем-нибудь другом, а не о том, как мы будем позориться!

Все кивали головами, поддакивали, занимались аутотренингом «Сейчас мы им покажем Большой театр!», но через некоторое время признались, что позитивными установками от мелкой нервной дрожи избавиться не удается. Нонна метнулась к простодушному и безотказному Тареку, состроила брови в привычный «домик», и сейчас, после двух стаканов водки, они почувствовали себя гораздо спокойнее.

Всю прошедшую неделю, а точнее четыре дня, они занимались шитьем. После «Звездного дождя» и их костюмного великолепия они не могли позволить себе выйти на сцену в том, что слепили в родном городе перед отъездом. Работа кипела день и ночь. Нонна, как и обещал ей Ашраф, съездила с ним в Александрию, привезла ворох материалов, блесток, всякой мишуры и сейчас на сцену выходить было не стыдно. В следствие этого Нонка гордо сияла, как медаль героя соц-труда, и пребывала в замечательном настроении, чего нельзя было сказать о ее спутнике Ашрафе. Черной тучей он восседал на лучших местах вместе с генеральным менеджером мистером Юсефом и опальным мистером Тареком, все еще со следами своего бравого похода в «Ноев ковчег», придававшими ему загадочность.

… — Ты их видел раньше? — Поинтересовался у Ашрафа мистер Юсеф.

— Видел, но только одну… — откликнулся тот, хрустя чипсами. — Не переживай, группа хорошая, — успокаивал он, подзывая официанта, чтобы заказать неизменный «Джек Дэниэлс».

— Все-таки я переживаю… Молоденькие… Какие из них профессионалы? — качал головой Юсеф.

— Точно! — Тарек встрял в разговор. — Молодые и симпатичные! Эх! Где мои семнадцать лет?!

— Вот именно, где? Исполнится, тогда и приходи на шоу глядеть! — огрызнулся Ашраф, наливая «Джека» себе и Юсефу. — И виски тоже потом пить будешь, когда научишься.

— За потребности, соответствующие нашим возможностям! — весело подмигнув, генеральный менеджер поднял свой бокал, но вдруг замер. Один из официантов грациозно прошествовал в направлении раздевалки, неся на подносе четыре стакана, ведерко со льдом и бутылку водки.

— Это что такое? — заерзал на стуле мистер Юсеф, на что Тарек невозмутимо ответил:

— Не волнуйся! Это я заказал. Им надо водкой туфли балетные натирать, дабы не скользить на наших полах. Они у нас не соответствуют…

«О, Аллах! — подумал Ашраф. — В прошлый раз я зарезал двух баранов. В этот — зарежу четырех! Заткни идиота, о Всемогущий!»

— Полы как полы… Паркет, между прочим! — Юсеф протер лысину салфеткой. — Первый раз слышу о таком применении водки.

«Ну, я тебе, дорогая моя артистка, устрою фейерверк после премьеры! — возмущенный мозг Ашрафа кипел и плавился. — За водку, за туфли, что ей натирают, за сына сумасшедшего животного и представление в Александрии! — негодовал он. — Не правы те, кто думает, что некоторых женщин хочется добиться, а других — добить. Девушка с детским именем Нонна[18] умудрилась соединить обе категории в одну».

Публика, собравшаяся в ночном клубе, была разношерстной. Тут и немцы, и итальянцы, и голландцы. К европейцам присоединялись египетские семьи с многочисленными детьми. Новый тысяча девятьсот девяносто четвертый год должен был вступить в свои права как раз после окончания танцевальной программы шоу-группы из России. Народ, принарядившийся в остроконечные колпаки и новогоднюю мишуру, гудел в разноцветные блестящие дудки, радостно орал и неистово хлопал.

После первого же танца девушки поняли, что волновались зря. Публике нравилось все. Ажиотаж, царивший в зале, «завел» и участниц русского шоу. За лихой русский «Светит месяц, светит ясный» вообще никто не волновался, так как школа «Современника» была прочно вбита в умы, сердца и ноги Борисом Ермолаевичем. Сольный номер Нонны прошел на «ура» и она вернулась в раздевалку с букетиком от только что приобретенных поклонников. Далее на сцену, уже как на родную и не такую страшную, выскочили Мила и Лана. Нонна, в мгновение ока скинув костюм сольника, быстро переоделась с помощью Иринки и тоже побежала танцевать танец со стульчиками под задорного Элвиса Пресли. Публика подпевала, многочисленные дети вертелись прямо перед сценой, Ирина довольно потирала руки: все идет отлично!

Милка скакала под дружные аплодисменты, улыбалась веселым зрителям в первом ряду и тоже думала: «Какой успех, мама дорогая!», кося за подружками взглядом, боясь пропустить момент, когда нужно будет синхронно встать на стул. И когда они кокетливо, под элвисовское «О, е-е-е!», заскочили ножками на место, где обычно сидят, круглое сиденьице на Милкином стуле с треском провалилось внутрь вместе с ногой. Милка попыталась выпутаться и вынуть конечность, но злополучное сиденье застряло между ножек и забаррикадировало выходы. По инерции улыбаясь зрителям, она яростно задрыгала ногой: «Твою мать! Я когда-нибудь смогу сделать что-то без пердюмоноклей?!»

Завидев элегантные Милкины брыкания, Лана вдруг сложилась на своем стульчике пополам и, спрятав лицо за ладонями, стала трястись и повизгивать. Нонна, в отличие от Ланы, продолжала исполнять танчик, но как-то схематично: «малюсенький, непропорциональный ротик» резко раззявился во все лицо, ноги не поднимались, а руки так и приклеивались к животу.

Иринка, услышав гомерический хохот в зале, высунулась из-за портьеры и увидела животрепещущий натюрморт: красная, как рак, Милка, изображая, что заводит гигантский мотоцикл, дрыгала ногой с нанизанными на нее остатками мебели и косо улыбалась, в центре кверху жопой на своем стуле торчала Лана и фальшиво подвывала веселому мотивчику танца, а с дальнего конца сцены слышалось утробное Нонкино «а-хха-ха». «Еперный театр!» — высветилось в мозгах название данного натюрморта и, пока Иринка лихорадочно думала, как исправлять положение, старания Милки, наконец, увенчались успехом. Сиденьице выскочило и в припрыжку покатилось по сцене.

Милка на расстоянии вытянутой руки «без окуляров ни черта не бачила», как она сама и выражалась. На сцену в очках не пойдешь и всех, кто знал Милу, удивляло: как она танцует? Ведь в хореографии нужны не только ноги с руками, но и глаза желательно иметь, а у нее их практически не было. Сколько раз подводило зрение в «Современнике»! Сколько раз Милка уходила не туда, сшибая софиты и декорации!

Однажды одна из «лосяр» приболела и Тыничкин поставил Милку в первую линию. Гордая доверием, она постаралась выполнить ключевой сольный момент, высокий прыжок в шпагат с разбегу, наиболее чисто и грациозно. Взвившись вверх, отточенным движением Милка распростерла ноги в широкий шпагат, дотянула носки и красиво подняла руки. «Вот вам всем!» — злорадно думала она в полете, зная, что поза в воздухе получилась идеальная. «А то лосяры да лосяры…» Весь ансамбль, по Милкиному мнению, с сильной завистью завороженно пронаблюдал как звезда балета красиво взмыла высоко вверх, пролетела дальше, чем это было нужно и… фьють… очаровательно загремела в оркестровую яму, откуда послышался треск ломающихся стульев и стон пострадавшей виолончели.

«Современник», кое-как собравшись с силами, доплясал свою программу до антракта, так как оркестра в этот день не было, концерт давали под фонограмму, а выход из ямы осуществлялся только через сцену. То есть первую медицинскую помощь летунье можно было оказать только в перерыве, когда закроются кулисы.

Застыв в финальной позе, улыбаясь зрителям, что благодарили артистов стоя, ансамбль нервно следил за занавесом. И как только половины его сомкнулись, «Современник» во главе с Ермолаичем полетел к оркестровой яме. Там обнаружилась живая и здоровая неприятность, которая лежала на сдвинутых стульях посреди виолончелей и с энтузиазмом ревела. То, что она осталась жива, здорова, без переломов, и сподвигло Бориса Ермолаевича раз за разом в его неповторимой манере напоминать всем о Милкином полете в тартарары. «Современник» истошно ржал всякий раз, а Милка обзывала себя недотепой и испытывала желание раствориться, исчезнуть или просто лопнуть со стыда. Что делать, если не видит она барьеров, границ, четких силуэтов и кулис?!

Вот и сейчас Мила видела только движущийся предмет, да и то местами, так как свет на сцене мигал, но точно знала, что должна поймать злополучное сиденье, иначе не сможет дотанцевать танчик со стульями. Добросовестная участница кордебалета бросилась в погоню. Сиденьице катилось, четко очерчивая круг. В центре круга корчились Нонна и Лана, а третья подруга семенила за столь нужным предметом и сквозь вымученную сценическую улыбку приговаривала:

— Иди сюда, зараза такая!

Эта «зараза» не желала останавливаться. Мила поняла, что надо что-то предпринимать и, выбрав подходящий момент, слепая балерина хищно прыгнула и накрыла вечный и неуловимый двигатель своим телом, проехавшись носом по блестящему от мишуры паркету.

Иринка со стоном зажмурила глаза, Лана, пронаблюдав повтор подвига Александра Матросова, задохнулась и загадочными, неровными классическими па отбыла за портьеру, Нонна приобрела окраску свеклы и сунула кулак в рот, чтобы не перекричать колонки своим «а-ха-ха», а Милка, гордо вцепившись в свою добычу, встретила финальные аккорды танчика со стульями со сведенной челюстью и в позе раком.

Публика бесновалась. Мистер Юсеф вспотел. Его коричневая лысина покрылась маленькими капельками и ярко поблескивала в честь Нового года.

— Где ты их откопал? — сквозь хрипы спрашивал он Ашрафа.

Тот и так находился в вулканообразном состоянии, а сейчас насупился еще больше:

— А то ты не знаешь, где…

— Спасибо, друг! Аниматоров можно домой отсылать! Эти русские всех заменят! — еле выговорил Юсеф и сильно закашлялся. Ашраф нервно щелкнул пальцами, подзывая официанта, чтобы заказать воды для своего приятеля, грозившего скончаться сию минуту.

Иринка выглянула из-за занавески и зажестикулировала Клопу: нужно срочно объявить музыкальную паузу и как-то сгладить столь неприятный момент. Муди, который в бессознательном состоянии валялся на стойке с аппаратурой и со слезящимися глазами наблюдал за двумя балеринами, собиравшими мебель и красивыми подскоками покидавшими сцену, среагировал на Иринкину гимнастику только тем, что дрожащим пальцем ткнул в кнопочку «Рlay». Заревели «Скорпионз», фонограмма к следующему танцу. Иринка в сердцах сплюнула в сторону Клопа:

— Идиот! — а в сторону коллег понесся такой мат-перемат, что даже у Бориса Ермолаевича, признанного лидера в данном лингвистическом направлении, завяли бы от зависти уши, рога и хвост.

Смысл Иринкиной тирады сводился к тому, что «Скорпов» танцевать не придется, так как Клоп вовсе не Клоп, а настоящий Муди с… (непереводимая игра слов). Следовательно, всем срочно нужно переодеваться на следующий номер. И вообще, уважаемые коллеги, вы сюда приехали не… (опять игра слов), а… (нетрадиционные синонимы слова «вкалывать»).

После вправления мозгов русская шоу-группа вышла на сцену и лихо сбацала «Рок-н-ролл». Публика радостно встречала девушек как своих, родных и любимых, а при появлении Милы гости выражали такой восторг, что заглушали ревущие в полную мощь динамики. И недотепа Милка, не была бы недотепой, если бы не устроила благодарным зрителям вторую часть Марлезонского балета. Деликатная женская проблема, образовавшаяся у нее в эти дни, вкупе с постоянной слепотой подвела еще раз.

Изобретение такого прекрасного защитного средства, как тампон, обрадовало всех женщин мира. Тряпочки, вата, марля, при применении которых ноги соединялись с трудом, а белье вечно пачкалось, хотя там, в том самом месте, пристраивался целый рулон, прочно забылись слабой половиной человечества с появлением прокладок.

Советским женщинам негоже было отставать от мировой общественности и наша промышленность выпустила свои бумажные пакетики, набитые распушенной целлюлозой, дабы помочь прелестницам выглядеть сногсшибательно даже в критические дни, Но изделия передовой советской промышленности во многом уступали зарубежным аналогам и, кроме того, сразу попали в разряд дефицитного товара. Были еще и детские подгузники, которые можно было элегантно пристроить от основания груди и до середины спины или просто разрезать на частей пять или шесть, изобразив дефицитную прокладку. Однако при втором способе имелся минус: распушенная целлюлоза весело осыпалась в трусы. Как ни крути, ватки, марли и тряпочки в СССР еще долго оставались в ходу.

Особенно обрадовались появлению тампонов, этому чуду юркой инженерной мысли, артистки балета, танцовщицы и спортсменки. В открытых костюмчиках, шортиках и купальниках использовать все средства, описанные ранее, не представлялось возможным.

Изгалялись как могли. Вставляли все, что только лезло. Крутили сами нечто, напоминающее так удачно изобретенный «Тампакс». И вот сейчас, приехав в совсем не передовую страну третьего мира, девочки были на седьмом небе от счастья, завидев в аптеках сине-желтые коробочки по вполне радостной цене.

Мила всю свою женскую жизнь, наполненную критическими днями, ловко крутила «самокрутки», но Ирина и Нонна сразу забраковали ее защиту, заявив, что «не хрен изобретать велосипед, если он есть в продаже». Пять «Тампаксов» Милка испортила, пока училась применять новинку науки и техники, но шестой вошел, как родной, и она наконец раскусила всю прелесть научного прогресса. Наблюдая за Иринкой, что крутилась на сцене одна, исполняя сексуальный «Блюз», Милка вертела пятой точкой во все стороны, проверяла свои ощущения и пыталась обнаружить хоть какой-то дискомфорт: «Как будто и нет этих критических дней! Прелесть!». Ирина грациозно прогибалась, кружилась, махала длинным боа из перьев марабу, подмигивала первым рядам, а потом спустилась в зал, выхватила у важного усатого господина сигарету и закурила. Народ засмеялся, оживился, захлопал. Усатый господин послал воздушный поцелуй и прикурил другую цигарку. Ирина эффектно повыпускала дым, а потом бросила сигарету на пол, затушила носком туфельки и под прощальный бархатный голос саксофона приняла изогнутую финальную позу.

— Хватит пялиться! — буркнула в сторону Милки и Ланы Нонна. — На исходные позиции дуйте! А то сейчас Ирка прибежит переодеваться, а вы тут весь проход загородили.

Девочки послушались и, как только зазвенела зажигательная самба, задорно выскочили на сцену. Народ завелся с пол-пинка, заулюлюкал и начал аплодировать. Мила и Лана радостно махали юбками и истошно визжали в ажиотаже от латино-американских ритмов. Выбежали Нонна с Ириной, активно вращая задницами, как тут, при повороте, Милкин взгляд наткнулся на что-то белое с красным, лежащее на полу. «Ой, мама… Роди меня обратно!» — с ужасом подумала она и все… Здравствуй, товарищ Клин! Все бежали вправо, Милка — влево. Все махали ногами, Мила — руками. Три девушки крутились, четвертая — приседала.

— Извините, мы были не совсем готовы, волнение, новая обстановка… — оправдывалась Нонна, но мистер Юсеф, нарисовавшийся в раздевалке после конца шоу-программы, затряс ее руку:

— Гениально! Супер! Незабываемый вечер! — с удивлением услышала она. — Но обязательно нужно вставить в программу танец живота! Будет идеально! Дерзайте!..

***

— Ты чего пила перед выходом на самбу, чудо лесное? — грозно допрашивала Ирина.

Рыдающая Милка оправдывалась:

— Как «Тампакс» на полу увидела, так сразу все и позабывала!

— Какой «Тампакс»?! Откуда?

— Мой! В самом начале самбы выпал!

Ирина задумалась:

— Как он мог выпасть? У тебя там что, футбольный мяч со свистом пролетает? Потом… ты же в трусах вроде… Не звезди, подруга! Говори, чего пила, кроме водки? После двух стаканов такого не напутаешь!

— Я не звездю!!! — обиженно выкрикнула «подруга». — Выгляни! Он до сих пор на сцене лежит! — и горестно запричитала: — Какой позор! Как мне теперь здесь работать? Хоть жизнь самоубийством кончай!

— Это я сейчас тебя прикончу!!! — взревела Иринка, с силой задернув портьеру. — Какой «Тампакс», чмо зеленое?! Это мой бычок от «Блюза»!!!

Милка притихла, проехалась сопливым носом по предплечью и ехидно промямлила:

— Ну да… Сигареты бело-красного цвета…

— Слушай, Людмила… — Ирина проникновенно посмотрела в прищуренные Милкины глаза и села рядом, — ты на самом деле е…нутая или у тебя имидж такой?

— Да не видит она ни хрена! — вмешалась Ланка. — А тут еще свет скачет вслед за музыкой, считай, вообще слепота! Где ей разглядеть, что на сцене бычок в губной помаде лежит?

— М-да… — протянула Ирина, — ансамбль… Не так страшен русский танк, как его пьяный, а тем более слепой экипаж… — и, помолчав немного, устало сказала:

— Слухайте сюда, бабы! Речь толкать буду… Параграф первый. Тут вам не «Современник» и не «Созвездие», не толпа народу на огромной сцене, где можно затеряться или спрятаться. Нас только четверо и зритель сидит так близко, что может видеть каждый прыщ. Если что-то случилось незапланированное, не надо ржать, как кони. Обыграйте ситуацию! Забыла, какое движение следующее, не делай глупое лицо, чтобы все поняли, что у девушки кукушка вылетела в теплые страны зимовать, а пойди в народ.

— Куда-куда пойти? — не поняла Лана.

— За кукушкой! Догонять! — пояснил лектор. — Спускайся в зал к публике, хлопай, заводи! Как вспомнила, что делать, возвращайся. И, как ни в чем ни бывало, продолжай работать. Не показывай, что ты ошиблась, забыла, пропустила. Должно выглядеть так, как будто все задумано. Остальные же, как бы не было смешно, должны собрать жопу в кулак и танцевать, а не валяться по полу в истерике.

— Это понятно, — согласилась Нонна, ловко орудуя пилочкой, придирчиво выискивая недочеты в маникюре, — но применимо только к зажигательным постановкам. А как с медляками быть?

— Встала в позу и делаешь вид, что у партнера сольный кусок, а ты — на подтанцовках. Ручку выгни, в выпад присядь, пятой точкой волны делай на заднем плане… Да что угодно! Только без лишних выкрутасов и глупых улыбок типа «Где ты моя, драгоценная, где? Где ты, кукушечка, в Вологде-где…».

— Ну… У меня сегодня случай неординарный…

— А у тебя ординарные бывают? — встряла Нонка, но Мила, в расстройстве потянувшись за сигаретами, не обратила внимания:

— Тут хоть в народ, хоть сольный кусок… Как ни вертись, все одно.

— Мила, твой диагноз — французский чукча и именно о тебе был снят фильм «Невезучие». В следующий раз спокойно забери стульчик и уйди, мило улыбаясь.

— Прямо вот так? Просто взять и уйти?!

— Нет, блин! Со спецэффектами! — лектор-Иринка взорвалась. — У тебя в голове есть белое и серое вещества? Или только зеленое? Стул сло-мал-ся! Все видели и ничем не скроешь! Лучше забрать останки этой табуретки и культурно смыться, чем показывать, как ты умеешь виртуозно летать и падать!

— Кто ж знал? — примирительно буркнула Мила. — В «Современнике» уйдешь со сцены, потом недели три кости моют, хотя, может, из зрителей никто и не заметил твоего ухода. Помнишь, — обратилась она к Лане, — как я за собой софит таскала? По слепоте своей подошла к рампе слишком близко и зацепила платьем этот сраный осветительный прибор. Весь хоровод ходила, как торшер. Причем платья голубые, а лампа красная попалась, да еще и со шнуром. А там переходы, «змейки», «ручейки»… Как не замотала восемнадцать баб в этот шнур, сама не знаю. Только и орала «Поберегись!» все пять минут, пока хороводили. Так вот Ермолаич меня еще и похвалил, что не ушла, а доработала.

— Замечательно! У тебя, оказывается, это давно, — усмехнулась Нонка. — Ходячая неприятность ты наша!

— С каждым может случиться! — отбрыкивалась Милка.

— Ох, недооцениваешь ты себя! Если ты даже просто, без всяких телодвижений, на сцене встанешь, снизу провалится пол, сверху упадет фонарь или, что проще всего, сама звезданешься и вокруг всех повалишь штабелями.

— Да я, если ты хочешь знать!.. — воинственно подскочила Милка, но Ирина повысила голос, предотвратив перепалку:

— Всем сидеть!!!.. Итак, параграф второй! Все движения и рисунок танца — ваша рамка, а в ней должен быть портрет коллектива и каждого в отдельности. Каждая имеет что-то свое, неповторимое, но мы — команда!

Сегодня было очень много отдельно взятых личностей, но не было ансамбля. Каждый был сам по себе. Особенно много было Милки. На сцене кувыркалась этакая «чарля чаплина», а остальные увлеклись ее выкрутасами настолько, что забыли, зачем на сцену приперлись. Уж если на то пошло, в идеале надо было обыграть сломанный стул вместе. Поохать, поахать, помахать уходящей со сцены Милке ручкой… Все это с юмором, конечно. Проявили бы слаженность, уважение к коллеге. А вы только уписались и тем самым разбили целостную картину шоу и коллектива. У зрителя испортилось впечатление от нашего совместного выступления и, следовательно, мы все не в белых фраках, а вместе с королевой Недотепой Первой в говне-с.

— Так уж и в «говне-с»! — Нонна зевнула. — Вон, Лысый Сникерс в восторге до сих пор…

— Это он еще не вник, — возразила Ирина, — а вникнет он скоро. Пару раз Милка исполнит смертельные номера и все. Я не о том сейчас… — махнула она рукой. — Бабы! Мы же везунчики! Получаем деньги за то, что любим и умеем делать! Так вот любите и танцуйте для себя! Если мы будем выходить на сцену любя то, что делаем вместе, любя себя в конкретно взятом танце, зритель не останется равнодушным, постоянно будет в восторге от наших выступлений и не заметит многих шероховатостей и ошибок. Почему? Потому, что будет влюблен! Когда влюблен, видишь все в радужном свете!

Неугомонная Нонка влезла-таки в проникновенную речь с комментарием «Как сегодня нас любили…», а молчавшая до этого Ланка прыснула в кулачок:

— Ага, пока Милка стояла в позе раком, у многих проснулись радужные чувства…

— Цыц! — весело подмигнула Иринка. — Можно, конечно, и пошутить во время выступления… Но в рамке танца, пожалуйста. А то одна скачет за мебелью, вторая жопу в лучах верхних фонарей греет, третья вообще ковыляет по сцене на подкашивающихся ногах и ржет, как лошадь… Нонк, челюсть-то не свело? А то рот у тебя непропорциональный, чтоб так ржать…

— Это было трудно… — откликнулась обладательница непропорциональных частей тела, — но я старалась…

— Лучше бы ты в чем-нибудь другом постаралась… Короче! У нас одна на всех музыка, одни на всех движения, одеты в одинаковые костюмы, делаем общее дело и производим общее впечатление. Поэтому, если хотите выделиться, выделяйтесь посредством эмоций. Не надо сценических улыбок, просто скажите себе, что вам нравится выходить на сцену в красивом костюме, исполнять сложные па, которые не под силу никому другому, и видеть восторженные глаза публики. Искренняя улыбка сама появится на лице. А дальше — работать, дорогие бабоньки. Шоу — наша гордость. Мы сотворили его сами, это — наше детище и мы вместе с ним единое целое. Пусть каждый внесет туда что-то свое, неповторимое и особенное, улучшая целостную картину… Мы должны… должны солировать вчетвером!

— Соло вчетвером… — задумалась Мила, — звучит! Давайте так наш балет назовем!

— По-английски коряво получается, — возразила Нонна, — лучше просто: шоу-балет «Соло»!

Все оживились:

— Точно! Именно так! Классно! — и решили по неизменной русской традиции обмыть новое название и отметить премьеру.

Нонна метнулась к Тареку.

***

— Как в Александрию съездил? — помешивая лед в стакане с виски, интересовался мистер Юсеф. — Все купили, что хотели? Я выдал аванс специально для этой поездки. Надеюсь, твои скоро нас порадуют чем-нибудь сверхординарным.

Александрийская тема была Ашрафу неприятна. Выяснилось, что Нонна сама не знает, чего хочет, а когда женщина не знает, чего хочет, она хочет явно не тебя. А уж когда они «совершенно случайно» встретили Медвежонка-Мухаммеда (когда только эта проныра успела ему позвонить?!!), Ашраф почувствовал себя полнейшим идиотом. И хотя Нонна и Мухаммед вели себя как не родные, почти не разговаривали друг с другом и вообще держались отстраненно, не нагло и культурно, Ашраф, ругавший себя последними словами за допущенную слабость и ослепившие разум чувства, постоянно был готов к неприятностям и уже ничему бы, наверное, не удивился, так как на тридцать шестом году жизни понял, что женщины — это «обезьяны с гранатой» и ждать от них можно всего, что угодно, даже того, что и в страшном сне не приснится. Особенно от русских.

— Они вас каждый день будут радовать чем-нибудь сверхординарным, — пообещал Юсефу Ашраф. — Клянусь Аллахом, не соскучитесь.

— Н-да… Судя по сегодняшнему выступлению, очень веселые люди. Надо же такое придумать! Я давно так не смеялся! — делился впечатлениями генеральный менеджер «Солнечного берега», делая приличный глоток. И вдруг снова Юсеф резко остекленел, виски застряли в горле, а глаза полезли из орбит: галантный официант так же, как и в первый раз, красиво проплыл в сторону раздевалки русского шоу с бутылкой водки и вазочкой цветов на подносе.

«Джек Дэниэлс», застрявший в горле, не позволил мысленному вопросу преобразоваться в слова. Поэтому мистер Юсеф смог только кинуть удивленный взгляд в сторону импресарио русской группы. Ашраф, в свою очередь, бросил уничтожающий взгляд в сторону звезды «Ноева Ковчега» и тот с лицом знатока пояснил:

— При большой физической нагрузке на ноги мышцы разогреваются, а потом, когда нагрузки нет, остывают. Данный процесс доставляет массу неудобств. Появляется ломота, боль в суставах, иногда судороги. Чтобы этого избежать, необходимо натирать ноги водкой или другим спиртосодержащим продуктом. Вот так вот! — с превосходством заключил Тарек.

Ашраф привычно закатил глаза в потолок: «Десять баранов, о Аллах! Десять!»

— Ты хочешь сказать, что водка будет нужна им ежедневно? — наконец проглотил виски Юсеф.

Тарек задумался:

— Ну… при такой работе, как у них… — и через минуту предположил:

— Может и не каждый день, но очень часто.