В одной из открытых палаток повара начали разогревать полдюжины чанов с рисом, которым должны были накормить вьетнамцев. Во второй открытой палатке санитары вскоре начали оказывать людям медицинскую помощь, обрабатывая порезы и ссадины, делая уколы пенициллина и других простых лекарств. Трое вьетнамских национальных полицейских, которые сопровождали нас, немедленно начали сновать среди скопления людей, крича на одних, лупя других, время от времени втаскивая кого-нибудь за шиворот в палатку с опущенными стенками.

Там я и нашёл старшего сержанта Таггарта и старшего сержанта Чиня. Таггарт стоял над стариком, который сидел на корточках так, что его зад почти касался земли. У Таггарта была новая М-16, ещё не используемая морпехами массово, и он прижимал трёхзубчатый пламегаситель к стопе старика чуть выше пальцев. Он вращал винтовку, заставляя пламегаситель врезаться в кровоточащую ногу старика. Чинь стоял в стороне и переводил слова Таггарта.

– Кто выкопал убежище? – кричал Таггарт, когда я вошёл. Старик пробормотал что-то неразборчивое. Он был в слезах.

– Он говорит, что сам выкопал его, – сказал Чинь. – По ночам его посёлок обстреливает артиллерия. Говорит выкопал, чтобы его семья могла прятаться там от снарядов.

– Ты лжёшь! – выкрикнул Таггарт старику в лицо, с силой провернув винтовку. Старик отчаянно замотал головой, не понимая слов, но отчётливо понимая действие и тон голоса. Один из национальных полицейских ударил старика по лицу.

– В убежище прячутся ВК? – закричал Таггарт. – Сколько их в посёлке?! Где они были прошлой ночью?! Где твой сын?! – Пока Таггарт продолжал допрос, Чинь мельком глянул на меня. Его лицо ничего не выражало, но его пронзительные глаза горели, как раскалённые угли. Я почувствовал себя неловко. Затем развернулся и вышел на яркий солнечный свет.

Повара уже раздавали рис, разливая по жестяным мискам клейкую массу. Сержант Уилсон окликнул меня из маленького ограждения, расположенного в углу большого. В нём находилось около пятнадцати-двадцати вьетнамцев, у некоторых на лицах и стопах была кровь, и все они были связаны по рукам и ногам.

– Этих национальная полиция хочет оставить, – сказал он. – Перед нашим отъездом прибавится ещё. Убедись, чтобы их посадили на плавтраки, когда мы будем возвращаться.

– Кто-нибудь из них ВК? – спросил я.

– Нет, – ответил сержант Уилсон.

– И мы не нашли никакого оружия?

– Нет.

В это время к нам подошёл помощник по гражданским вопросам, рядовой, который немного говорил по-вьетнамски.

– Сержант Уилсон, та косоглазая бормочет что-то о каких-то цыплятах, – сказал он, указывая на пожилую женщину с чёрными зубами, которая возбуждённо говорила и размахивала руками перед лицом офицера по гражданским вопросам, отвечавшего за взаимодействие батальона с гражданским населением и совершенно не говорившего по-вьетнамски.

– В чём проблема, сэр? – спросил Уилсон, один из немногих американцев во Вьетнаме, кто говорил по-вьетнамски.

– Я не знаю, Уилсон, – ответил лейтенант. – Ты понимаешь её?

– Она говорит, что утром мы убили трёх её куриц, – ответил сержант Уилсон после короткого диалога с женщиной. – Кто-то пристрелил их. Она не знает, почему. Хочет возмещения.

– Я не могу возместить ей! – со страдальческим выражением лица ответил лейтенант. – Если я возмещу ей, то придётся возместить всей деревне! Скажи ей, что мне жаль, но я ничем не могу помочь. Скажи, что ей повезло – у неё остался дом.

10

– Эй, обожди-ка минутку. Погоди! – рявкнул я.

– Не кричи на меня, – сказала Пэм.

– Я не кричу. Извини, – сказал я, беря её за руку. – Просто давай немного сбавим обороты, ладно? Ты хотела, чтобы я сказал твоим родителям, – я это сделал. Но зачем нам объявлять о помолвке? Что это изменит? – Пэм ничего не сказала, но выглядела обиженной. – Да ладно тебе, родная, – продолжил я после паузы. – У нас впереди ещё восемнадцать месяцев для объявления помолвки. К тому же, где мне взять денег на кольцо? Ты же знаешь: деньги на дороге не валяются.

В этот момент в дверь постучала подруга Пэм, Фэй Миллз.

– Привет! – бодро произнесла она. – Как каникулы? Как Вермонт? – Она расплылась в широкой улыбке. – Ты сказала родителям?

– Да! – быстро ответила Пэм; её лицо просветлело.

– Да, мы им рассказали, – рассмеялся я. – Я чувствовал себя Хамфри Богартом, обвинённом в нападении.³³

– Билл! – произнесла Пэм.

– Ну, всё прошло довольно напряжённо. Их не привела в восторг эта идея.

– Билл был прекрасен, – сказала Пэм, обратившись к Фэй. – Он обвёл их вокруг пальца.

Я посмотрел на свой мизинец, медленно качая головой и крутя рукой туда-сюда как художник, изучающий некий предмет, прежде чем начать рисовать. Пэм сердито посмотрела на меня.

– А что твои родители, Билл? – спросила Фэй.

– Я свободный двадцатиоднолетний мужчина, – рассмеялся я. – Мне больше не нужно спрашивать разрешения у родителей. Я просто говорю им, что собираюсь сделать то-то и то-то. – Я не сказал Фэй – и не сказал Пэм, – что ещё не сообщал своим родителям о свадьбе.

– Хорошо провели время в Вермонте? – спросила Фэй.

Я нервно заёрзал на кровати и ничего не ответил. Пэм кивнула и сказала:

– Было неплохо.

Я обнял Пэм за плечи и слегка качнул её.

– Всё в порядке, малыш, – тихонько произнёс я.

Мы немного поболтали о рождественских каникулах Фэй. Затем каким-то образом перешли к обсуждению предстоящего суда над Уильямом Келли, армейским лейтенантом, обвиняемом в убийстве от 22 до 108 невооружённых гражданских – или больше; никто не знал точно – во вьетнамской деревне Майлай около двух лет назад. Я видел, что разговор сворачивает в эту сторону, но не мог придумать, как замять его. В последнее время бойня в Майлай пополнила список заезженных вопросов, которые мне задавали знакомые и незнакомые люди.

– Я думаю, это просто ужасно, – с отвращением сказала Фэй. – Они должны засунуть его в тюрьму и выбросить ключ. Его должны посадить на электрический стул.

– Всё не так просто, Фэй, – сказал я, не желая вдаваться в подробности. – Этот человек – обычный козёл отпущения. Не пойми меня неправильно, – быстро добавил я, когда лицо Фэй неодобрительно нахмурилось. – Я не оправдываю то, что он сделал. Но именно так мы поступали там: рвали и метали – всегда в таком порядке. Это было рутинное дело.

– Хладнокровное убийство было рутиной? – саркастически спросила Фэй.

– Ну, не в таком масштабе, – медленно ответил я, стараясь тщательно подбирать слова, – но так или иначе это происходило каждый день. Ты идёшь по деревне, тебе на пути попадаются люди, ты пускаешь их в расход. – Фэй и Пэм уставились на меня одновременно с отвращением и интересом. – Послушайте, вы не понимаете, каково это. Там тебя пытаются убить каждую минуту каждого дня и каждой ночи. А ты даже не можешь их увидеть. Не можешь обнаружить. Они как призраки. Эй, это вам не Вторая мировая: тут мы, на другой стороне они и между нами линия фронта. Они не ходят с неоновыми вывесками «Эй, я – ВК!» Они – партизаны. Они выглядят как все остальные, носят ту же одежду, работают в полях; любой, кого ты видишь перед собой, может быть ВК, а любой, кого ты не видишь, вероятно, и есть ВК. Женщины, дети – кто угодно. Чёрт, Фэй, за первые восемь месяцев во Вьетнаме я видел, наверное, не больше дюжины вооружённых партизан. Но мы несли потери каждый день, день за днём. Ты идёшь в патруле, бредёшь и тут – херак! Твой товарищ лежит на земле без ног, лежит как груда мяса, а вокруг никого, чтобы пальнуть в ответ. Никого, кроме «фермера Джонса» на рисовом поле с его буйволом – стоит так близко к мине, что, наверное, оглох, – но даже не смотрит в нашу сторону. Он не наступает на мину. Понимаете, он не мог не знать, что она там. Но разве он предупреждает нас? Хрен там. Вероятно, он и установил её – он или его жена, или дочь. И ты проходишь через эту миккимаусовскую рутину каждый день, изо дня в день: одинаковые патрули, одинаковые деревушки, одинаковые люди с пустыми лицами. Единственное, что меняется, это имя того, кому не повезёт. И каждый день ты просыпаешься с мыслью, что сегодня это будешь ты. Вы даже представить себе не можете, что делается с вашей головой через какое-то время. Это лишает рассудка. А потом в один прекрасный день ты понимаешь, что можешь мочить гражданских, и никто тебя за это не накажет. Господи, да за это повышают и дают медали. И как только ты это понимаешь, больше тебя ничто не сдерживает. В следующий раз, когда какой-нибудь морпех наступит на мину, «фермер Джонс» тут же превратится в швейцарский сыр: один вьетконговский партизан убит в бою. Может, партизан, а, может, нет, но как только он умирает, тут же им становится без всяких вопросов.

Сначала девушки ничего не сказали. Затем Пэм спросила:

– Ты делал что-то подобное?

– Да.

– Это ужасно, – сказала она.

– Эй, попробуй задуматься об этом, когда твой товарищ лежит с кишками наружу, как свинья в лавке мясника. – Пэм выглядела будто её вот-вот стошнит. – Послушай, я этим не горжусь. Я определённо не собирался этим заниматься. То же самое и с Келли. Никто здесь не представляет, каково это. Они посылают своих детей воевать в немыслимой войне, а потом ждут, что ты будешь вести себя, как Джи-Ай Джо³⁴ – раздавать конфеты детям. – У меня скрутило желудок, когда я подумал о Чане, которого часто угощал конфетами, и о ребёнке в Хойане, который пытался угостить меня гранатой. – «Эй, Джо, эй, Джо, у тебя есть жвачка?» Но не это угнетает меня в деле Келли. Фишка в том, что военное начальство чертовски хорошо знает о происходящем. Командир роты Келли послал его в то селение для «подсчёта» потерь противника. Его босс приказал ему. Его босс… который сидит на прямой линии с Пентагоном. Единственное, что не так с Майлай, это то, что история попала в прессу. Теперь все генералы и политики хором дают заднюю: «Шок! Ужас!» – и готовы вздёрнуть задницу Келли, чтобы отвести удар от своей. Вот увидите: все, кроме Келли, останутся безнаказанными.

– Всё равно они не должны просто так отпускать его, – настаивала Фэй.

– Может быть, – сказал я. – Я просто постоянно думаю: «Если бы не милость Божья…»

– Ты бы сделал то же, что и он? – спросила Пэм.

– Не знаю. Хотелось бы думать, что нет, – сказал я после паузы. – Но я не знаю. Всякие бывали ситуации. Всякие. Я знаю, что было в голове этого парня тем утром. Касательно меня – я не знаю.

– Что самое худшее из того, что ты делал? – спросила Фэй.

Господи Боже! Как я мог ответить на этот вопрос? Я встал с кровати и подошёл к окну комнаты Пэм, глядя на раскинувшийся холмистый кампус: такой красивый, такой тихий, такой далёкий от реальности. Что они вообще знают? Дочь адвоката. Дочь врача.

– Однажды ночью в Хюэ-Сити, – сказал я, не оборачиваясь, – во время тетского наступления кучка разведчиков устроила групповуху с беженкой. – Там, под дождём, в темноте, мы один за другим спускаемся на дно миномётного окопа, остальные сидят на краю и курят, а потом её тело оказывается под моим: холодное, неподвижное, охваченное страхом, ненавистью и голодом. Несомненно, для неё это было сродни смерти: отказ от собственной души. – Мы заплатили ей сухпайками. Не думайте, она не была проституткой – просто голодала; возможно, с парой голодных детей на руках…

– О, Боже, – прервала меня Фэй. – Это мерзко.

– Сама просила! – рявкнул я, резко повернувшись к ним лицом; в моём голосе проступила злость, а лицо пылало от стыда. – Зачем тогда спрашивала? Ты что, не слушала? Думаешь, я был каким-то рыцарем в сияющих доспехах? – Глаза Пэм наполнились слезами. – Боже, – сказал я менее злобно, – если не хочешь знать, не спрашивай. – Они обе молчали. – Эй, мы не насиловали её. Она получила то, за чем пришла. Ей нужна была еда, что она и получила. Это не самое худшее, что может случиться с человеком.

Но мы изнасиловали её – или вполне могли: бездомная, отчаявшаяся, возможно, вся её семья погибла – одному Богу известно, город в огне и руинах. У меня жёстко скрутило желудок. Я ненавидел Пэм и Фэй. Я чувствовал себя животным, загнанным в клетку.

– Просто забудьте об этом, ладно? – сказал я почти умоляюще. – Забудьте всё, что я сказал. Я всё это сочинил. Думал, вы это и хотите услышать. Думал, вы хотите послушать военные истории, вот и насочинял.

– Ты ничего не сочинил, – осуждающе сказала Пэм.

– Сочинил, сочинил, правда, – быстро ответил я. – Честное слово. Я думал вы обе хотите немного острых ощущений. Разве я мог сделать что-то подобное? – Я подошёл к Пэм, мягко обхватил её за плечи, наклонился и прошептал ей на ухо: – Малыш, ты же видела эти руки в действии. – Я высунул язык и нежно лизнул её ухо. – Неужели это руки человека, способного на такое?

Лицо Пэм смягчилось. Она потянулась ко мне, прижавшись щекой к моей щеке. Я почувствовал влагу от её слёз. – Ну хватит, – сказал я. – Высморкайся и вытри глаза. Я просто пошутил. Хотите мороженное? Пойдём съедим по мороженному. Я угощаю.

11

Я отчётливо помню этот момент. Температура была комфортной, восемьдесят два градуса³⁵, а небо было голубым и безоблачным, искрясь в отражении голубых тропических вод Центрального Лусона, омывающих белоснежный пляж, на котором я сидел, потягивая пиво с Толстым Пэтом, Ти-Эром и Смитти в ожидании своей очереди прокатиться на водных лыжах.

Я ходил на пляж почти каждый день в обеденное время. Он находился всего в пяти минутах от ангара, где располагался мой офис. У начальника разведки авиационной эскадрильи, не участвующей в боевых действиях, не так уж много дел, а у моего босса, офицера разведки эскадрильи, хватало такта и чуткости никогда не заваливать меня работой. Я делал то немногое, что мог – лейтенанту никогда не приходилось беспокоиться о том, что его застукают врасплох, – а взамен он позволял мне приходить и уходить, когда заблагорассудится. Обеды на пляже обычно длились по два-три часа.