Эскадрилья пробыла на Филиппинах меньше двух недель, но мой загар уже стал золотисто-коричневым. И я уже познакомился с хорошенькой молодой филиппинкой из Алонгапо, городка, находящегося сразу за воротами военно-морской базы Субик-Бэй. Джеки было всего шестнадцать или семнадцать лет, но с другой стороны и мне было всего двадцать. Она была проституткой, но филиппинские проститутки совершенно не похожи ни на одну другую в мире, или, по крайней мере, на тех, с которыми я сталкивался. Они могли бы сколотить состояние просто работая в местных барах, продавая выпивку морякам ВМФ, которые стояли у берегов Вьетнама от 90 до 120 дней, придя в порт, набитые деньгами, жадные до алкоголя и женского общества, и напрочь лишённые чувства меры. Девушки получали процент от каждой выпивки, покупаемой моряками, а эти флотяги покупали много выпивки. Девушкам не нужно было раздвигать ноги, если они того не хотели. И если ты им нравился, они делали это ради любви или веселья. Я нравился Джеки. Она брала деньги моряков и тратила их на меня. Как по мне, это было отличное предприятие.

В тот день я вернулся на базу после ночи с Джеки, показался на работе, затем побрёл на пляж – доспать то, что не доспал ночью. На небе чарующе светило солнце, а высокий вой лодочного мотора и холодное пиво заставили меня погрузиться в мир грёз, таких же пьянящих, как Джеки, которая ждала моего возвращения этой ночью.

Внезапно, в разгар забытья, у меня в голове возник вопрос, который я не обдумывал всерьёз больше восьми месяцев: «На хрена ты снова хочешь вернуться во Вьетнам?» Даже глас Божий, будь это он, поразил бы меня меньше. Слова вспыхнули в голове, как молния, а последующий гром прокатился по сознанию с сильным отголоском, который эхом отразился от стенок моего черепа, прежде чем раствориться в тишине – необъятной, глубокой и угрожающей.

Я уже отслужил полный срок во Вьетнаме: тринадцать месяцев с февраля 1967 по март 1968. Но когда вернулся в Штаты, обнаружил, что в моё отсутствие Америка стала чужим местом, которому я, похоже, больше не принадлежал. Откомандированный на авиабазу морской пехоты Черри-Поинт, Северная Каролина, я был подавлен и несчастен, я сильно пил и подумывал о суициде, когда был достаточно трезв для того, чтобы думать. Находясь будто в тумане, я знал, что должен выбраться из него, а в те дни оставалось только одно место, куда можно было отправиться без лишних вопросов. И вот через несколько месяцев после возвращения в Штаты, я запросил приказ на возвращение во Вьетнам, где, по крайней мере, одиночество было в порядке вещей.

И я получил свой приказ, или думал, что получил: Силы морской пехоты Тихоокеанского флота – именно так было указано в приказе, когда я впервые отправился за океан. Поэтому, покинув Америку в июне 1968-го, я предположил, что отправлюсь во Вьетнам. Но СМПТФ включали в себя не только подразделения морской пехоты во Вьетнаме, но также другие подразделения по всей западной части Тихого океана, включая Окинаву в Японии и Филиппины. И когда я добрался до центра обработки данных на Окинаве, я обнаружил, что прикомандирован к 15-ой авиагруппе на авиабазе морской пехоты Ивакуни в Японии.

Я был в ярости. Я запрашивал приказ специально на Вьетнам. Мне даже в голову не приходило, что меня могут отправить куда-то, кроме Вьетнама. Чёрт возьми, в те дни всех посылали во Вьетнам. Весь смысл моего запроса – помимо простого отъезда из Америки – был в том, чтобы поставить на кон жизнь против денег, которые я мог заработать. Во Вьетнаме платили шестьдесят пять долларов «боевых» в месяц поверх жалованья, и ты мог откладывать почти всё, что зарабатывал, потому что в этом захолустье редко выпадала возможность потратить деньги.

В Японии меня не могли убить, и я не мог получать дополнительные «боевые» деньги, но был миллион способов потратить то, что я зарабатывал. Кроме того, мой запрос на перевод из авиакрыла назад в пехоту, где я уже имел звание и знал свою работу, чувствуя себя как рыба в воде, также был проигнорирован. Поэтому первое, что я сделал, явившись на службу в АГМП-15, это вцепился в старшину и объяснил, что хочу уйти из авиакрыла и вернуться во Вьетнам.

Он сказал, что ничего не может сделать, чтобы выдернуть меня из авиакрыла. Давным-давно, когда я был рядовым первого класса, только что пройдя тренировочный лагерь, я провёл два месяца в вертолётной эскадрильи в Нью-Ривер, Северная Каролина, и получил небольшой номер к имени, обозначающий принадлежность к воздушной разведке, а не наземной. В звании РПК не имеет большого значения 0221 ты или 0231, так как ты все равно ничего не знаешь, поэтому, когда несколько месяцев спустя я попросился во Вьетнам, то оказался в пехотном батальоне. Но за все тринадцать месяцев никто не удосужился сменить номер моей военно-профессиональной специальности с воздушной разведки на наземную. И вот, о чудо, когда я покинул Вьетнам, то снова оказался в авиакрыле, поскольку люди, которые делают назначения для сержантского состава и выше, не читают в личных делах ничего, кроме этих долбаных четырёх циферок ВПС. «Такие дела», – сказал старшина.

Но он добавил, что мог бы перевести меня в одну из авиагрупп, размещённых на Окинаве, VMGR-152, в эскадрилью транспортных самолётов и авиазаправщиков С-130 «Геркулес». У эскадрильи есть подстанция в Дананге, объяснил он, поскольку её основной задачей была перевозка грузов между Окинавой и Вьетнамом. Возможно, мне удастся получить назначение на подстанцию. Через неделю я вернулся на Окинаву и присоединился к VMGR-152.

Но когда я доложился в эскадрилье на Футеме, Окинава, и рассказал о своих намерениях, они сказали, что это невозможно. В эскадрилье уже был один разведчик на подстанции, и до возвращения в Штаты ему оставалось ещё девять месяцев. Кроме того, им не нужно было два разведчика, поэтому меня отправили в административное отделение.

У меня немедленно развился тяжёлый случай апоплексии. Воевавший сержант пехоты, печатающий корреспонденцию и надзирающий за писарями? И Окинава была одним из худших мест службы в мире: американская укреплённая база посреди океана, упакованная от края до края американскими военными объектами и американскими военнослужащими, барами, военной полицией и проститутками, которые никогда не занимались этим по любви или ради удовольствия.

Я немедленно запросил перевод из VMGR-152. Старшина эскадрильи сказал, что я должен подать письменный запрос офицеру управления, который, так уж случилось, был моим боссом. Так что я напечатал запрос и отдал его лейтенанту Лэйну. И дальше этого дело не пошло. Он пролежал нетронутым в столе лейтенанта три недели. У помощника Лэйна было две извилины в голове, и Лэйн знал это, поэтому не собирался отпускать меня.

Наконец я не выдержал. Как-то вечером после работы в офисе остались только я и заместитель командира эскадрильи, подполковник Симс. Я достал свой запрос о переводе из стола Лэйна, постучал в дверь подполковника и спросил, нельзя ли с ним поговорить. Я протянул ему документ и попросил прочитать.

– Знаешь, – сказал он, закончив читать, – можно нажить себе неприятности, если вот так нарушать субординацию. – Он имел в виду, что я пришёл сразу к нему.

– Я знаю, сэр, – ответил я. – Возможно, это даст вам некоторое понимание того, насколько сильно я хочу перевестись. Кроме того, я пытался пройти по инстанциям. Взгляните на дату, сэр. Запрос лежит в столе лейтенанта со дня моего прибытия и пролежит до скончания времён, если я буду следовать процедуре.

Подполковник ничего не сказал. Он встал, вышел из кабинета и вернулся с моим личным делом и двумя чашками кофе. Некоторое время он изучал моё дело, а затем поднял голову и сказал:

– У тебя впечатляющий послужной список. «Пурпурное сердце», благодарность президента, награда за участие в боевых действиях. Дослужился до сержанта за двадцать один месяц. Сынок, ты выполнил свой долг. Никто не в праве требовать от тебя большего. Тебе осталось десять месяцев. Почему бы тебе просто не отсидеть свой срок и отправиться домой? У тебя вся жизнь впереди.

Я не стал объяснять подполковнику, каково это вернуться домой и узнать, что твои друзья детства вдруг отдалились от тебя и у тебя больше нет девушки, улицы кишат недовольными людьми, а бары заполнены теми, кому всё равно. Каково это ехать по Вашингтон-Белтвэй в пятницу вечером в начале апреля, когда Мартин Лютер Кинг-младший лежит мёртвый, купол Капитолия вырисовывается на фоне пламени горящего города, а Саймон и Гарфункель поют по радио: «На кого ты нас оставил, Джо Димаджио³⁶?» Я не стал объяснять, что на самом деле вся моя жизнь не впереди, а, скорее, осталась позади, изувеченная и разбросанная, как тела вьетнамцев, которых я оставил изувеченными и разбросанными среди зелёных рисовых побегов. Что я не могу придумать ни одной веской причины для всего этого, что у меня больше нет дома, куда можно вернуться, и если меня убьют во Вьетнаме, то пусть будет так – своего рода поэтическая справедливость.

Вместо этого я ему сказал, что чувствую себя не в своей тарелке в авиакрыле, особенно занимаясь административной работой, и о том, что мне нужны дополнительные деньги на колледж. Сказал ему, что лучше объяснить не смогу – мне просто нужно назад, это важно. И ещё я сказал, что если останусь здесь и все десять месяцев буду заниматься набором корреспонденции, то рано или поздно сойду с ума и тогда у меня точно будут проблемы. Подполковник ответил, что понимает, и я ему поверил. Затем мы поговорили об учёбе, к которой я собирался приступить в следующем году, и о том, что я хочу изучать; а также о моей семье. Мы проговорили около часа.

– Вот что я сделаю, сержант, – сказал подполковник с явной неохотой. – Я не могу перевести тебя в пехоту и не могу отправить во Вьетнам. Но на Ивакуни есть эскадрилья F-4, и у них приказ на Вьетнам в середине ноября. В конце октября мы ожидаем главного инспектора для проверки, и если ты останешься и поможешь эскадрилье пройти эту проверку, я сделаю всё возможное, чтобы перевести тебя в VMFA-122. – Это звучало вполне приемлемо.

Следующие два месяца я надрывался, набирая на машинке приказы и корреспонденцию и надзирая за писарями. Я ненавидел каждую минуту этой работы, но «причесал» всё административное отделение. И мы прошли проверку. Подполковник выписал мне поощрение. И он сдержал своё слово: 30 октября я покинул Окинаву и присоединился к VMFA-122.

Я прибыл на службу 31 октября 1968 года. На следующий день Линдон Джонсон объявил об очередной остановке бомбардировок Северного Вьетнама. А так как основной задачей VMFA-122 была бомбардировка севера Вьетнама, приказ эскадрильи был отменён.

Ебаный ты ж в рот! Я не мог в это поверить. «Тёплые» тела отправлялись во Вьетнам так быстро, как только Дядя Сэм мог доставить их туда – хотели они того или нет. И вот он я: полностью обученный, побывавший в бою, умоляющий вернуть меня, а они этого не делают. Все словно сговорились против меня! Сам Господь всемогущий был на стороне бюрократов и дураков.

На следующий день после того, как я официально явился на службу в Штурмовую эскадрилью морской пехоты 122, я официально запросил перевода. Я отыскал старшину эскадрильи и ещё раз повторил танцы с бубном, которые в этот раз длились дольше. Старшина обещал сделать всё, что в его силах.

Тем временем эскадрилью перевели на авиабазу ВМФ Кьюби-Поинт на Филиппинах для шестинедельной боевой подготовки. И как только мы там оказались, я быстро занялся удивительно приятной рутиной: приходил на работу около девяти утра, обедал с одиннадцати до часу или двух, и заканчивал в три или полчетвёртого. В каждом баре города имелась своя музыкальная группа и девушки любили потанцевать, как и я. Пиво «Сан-Мигель» было неплохим и дешёвым. Ночи были долгими, дни тёплыми, а тропическое солнце, тропическая вода, тропические пальмы, тропические птицы и тропические женщины заставляли поверить, что рай всё-таки существует. Каждый уикенд я куда-нибудь выбирался: в пределах доступности была Манила и множество деревушек на холмах.

И вот, когда в тот день я валялся на пляже, как жирная змея, греющаяся на солнышке после недурной трапезы, из пивной банки раздался «глас Божий» и спросил меня, какого чёрта я хочу обратно во Вьетнам, я не смог придумать, что ответить. Совершенно. Я пытался и пытался, но ничего не вышло.

И тут «глас Божий» вдруг нарушил глубокие раздумья, в которые я погрузился: «Слушай, болван, – сказал голос, – если ты не способен понять, как тебе повезло, я действительно отправлю тебя обратно во Вьетнам. И позабочусь о том, чтобы тебе прямо в лоб прилетела одна из этих здоровенных 130-миллиметровых русских ракет. А то, что от тебя останется, отправят обратно в Штаты в спичечном коробке. Так что возьмись за ум и побыстрее, потому что я пиздец как устал спорить с тобой».

Я взял «глас Божий» и сделал большой глоток. А потом какое-то время вглядывался в прозрачную голубую воду, видя, как другой морпех свалился с лыж и вынырнул со смехом. Затем я повернулся к Толстому Пэту, Ти-Эру и Смитти.

– Знаете что, парни? – сказал я. – Вьетнам – это жопа.

12

Весенние каникулы обернулись полной катастрофой.

Я почти три месяца с нетерпением ждал поездку во Флориду. Это была идея Перри Полсона, одного из парней в команде по плаванию. Он жил в Сарасоте и собирался ехать домой на каникулы. Почему бы нам с Пэм не присоединиться к нему? Мы могли бы вместе разбить лагерь на одном из островков: неделя солнца, сёрфинга и беспечной жизни. Я никогда не был во Флориде, и эта затея пришлась мне по вкусу. Даже родители Пэм были согласны.

– Я надеюсь, вы с Пэм будете хорошо себя вести, – сказала миссис Кейси, пристально глядя на нас, и я торжественно поклялся, удивляясь, как она могла настолько обманываться, думая, что мы с Пэм не спим вместе в Свортморе.

– Тебе стоит постричься, – сказал мистер Кейси, – если не хочешь столкнуться с южным правосудием. Они обреют тебя ржавой бритвой, и ты не сможешь этому помешать. Зачем наживать лишние проблемы? – Поэтому я неохотно постригся и сбрил бороду, злясь из-за того, что приходится угождать кучке безымянных деревенщин – разве я не заслужил права носить волосы как мне нравится? – но не желая на личном опыте проверять, смогу ли втолковать это какому-нибудь южному помощнику шерифа.