Некоторое время мы ехали вдоль набережной, потом свернули на юг к центру города.

– Ну, а сам-то ты как, чёрт возьми? – спросил Майк.

– Хорошо, – ответил я. – Пытался дозвониться до тебя в прошлом месяце, когда мы были здесь – кажется, то был уикенд, суббота, – но ты не ответил.

– Вероятно, тогда я катался на лыжах в Тахо, – ответил Майк.

– На лыжах? – фыркнул я. – Не знал, что ты лыжник.

– Ну, не совсем, но иногда прикидываюсь.

– Ясно, – сказал я, закуривая сигарету. – А я пытался разок – это был кошмар.

Майк открыл пепельницу на приборной доске.

– Не желаешь воспользоваться этим? – спросил он. – Или всё ещё предпочитаешь свои брюки? – Мы оба рассмеялись. – Значит, у тебя всё хорошо? Тебе нравится то, чем ты занимаешься?

– О, да, очень, – сказал я. – Всё просто отлично. Я только и делаю, что целыми днями плаваю, играясь со своим личным корабликом, получая за это неплохие деньги. Меня это вполне устраивает. Узнаю многое о двигателях и прочем. Подружился там с одним из механиков, и он многому меня научил. Я хотел взять его сегодня с собой, но он не смог.

– У тебя ведь скоро отпуск? – спросил он. – Сколько ты был в море, почти пять месяцев?

– Отпуск? – произнёс я. – На кой хрен мне сдался отпуск? Я уже в отпуске, чел. Это были самые спокойные пять месяцев в моей жизни. Ни свиней, пытающихся вынести твои мозги; ни заголовков, кричащих тебе в лицо; ни долбаных баб, выносящих тебе мозги. Чёрт, Майк, там нет светофоров, нет расходов, нет электрических компаний, нет съёмных квартир, нет политиков, нет генералов, нет колдобин, нет придурков, нет…

– Ладно, ладно, – рассмеялся Майк. – Я тебя понял.

– Никаких сраных проблем, чел. Красотища. Я словно в раю.

– Пока что, – задумчиво произнёс Майк.

– Навсегда, чел, – мгновенно ответил я. – Я дома. Наконец-то свободен, наконец-то свободен, слава Господу всемогущему, наконец-то свободен.

Майк начал было отвечать, но потом медленно помотал головой и оставил без внимания то, что хотел сказать. Мы остановились перед домом на Риволи-Стрит, где я жил прошлым летом.

– Не переживай, Майк, – сказал я, когда мы поднимались по лестнице. – У меня правда всё хорошо. Давненько я не мог этого сказать, но теперь могу. И не думаю, что хочу всё изменить.

На секунду Майк взял меня за плечо и легонько его сжал.

– Рад снова тебя видеть, Билл, – сказал он. Затем открыл дверь, и мы вошли. – Пиво в холодильнике. Возьми мне тоже.

– Ты видел Арчи Дэйвисона? – спроси я, открывая две бутылки и ставя их на кухонный стол.

– Нет, – тихо ответил Майк. – С тех пор, как ты приезжал прошлым летом. Я тебе говорил.

– Да.

– Не знаю, Билл, он просто помешался.

– Что ж, – сказал я. – Помню, в Свортморе я пытался втолковать ему насколько облажалась Америка. Думаю, наконец до него дошло.

– Но эти люди из Комитета труда – настоящие психи, – категорично заявил Майк, имея в виду Национальное собрание комитетов труда, леворадикальную группу, к которой Дэйвисон присоединился после окончания Свортмора. – Они даже слушают идеологически правильную музыку – то, что им велит слушать Линн Маркус. Они – кучка тоталитарных фанатиков. Пытаются поменять одну форму угнетения на другую. Боже, Арчи звучит, как заезженная пластинка; он как зомби. Повторяет всё, что говорит великий лидер и ни единого лишнего слова.

– Это удручает, правда? – сказал я.

– Конечно. Казалось бы, после стольких лет наша дружба должна чего-то стоить.

– Что ж, я рад, что не пытался увидеться с ним прошлым летом.

– Билл, у тебя бы поехала крыша.

– Знаю. Поэтому и не пытался, – сказал я. – Но знаешь, я вроде как понимаю, каким образом можно прийти к такому. Как можно изменить эту систему? Деньги, власть, собственность – всё это так глубоко укоренилось, что даже люди, которых каждый день имеют в задницу, думают, будто это лучшая система во вселенной. Боже, только посмотри на этого мудака Никсона. Если бы у кого-нибудь в Америке была хотя бы половина мозга, они бы давно вздёрнули этого ублюдка на рее. Господи, ты только посмотри на эту долбаную войну. Она всё ещё продолжается. После стольких лет. У них нет никаких шансов победить. У них никогда не было никаких шансов. Но они будут продолжать убивать, пока не превратят всю Юго-восточную Азию в парковку для Диснейленда. Столько загубленных жизней, Майк – и никому в Америке нет до этого дела. Главное, что это не их дети возвращаются домой в мешках для трупов.

– Некоторым из нас не всё равно, – тихо произнёс Майк.

– Таких слишком мало, Майк, слишком мало, чтобы повлиять на ситуацию. Думаю, Арчи тоже когда-то было не всё равно – может, и сейчас по-своему не всё равно. Ты видишь, как всё катится по наклонной и очень хочешь это изменить – каким-нибудь образом, пока ещё не слишком поздно, – но ты ничего не можешь сделать, не важно, как сильно ты стараешься, потому что уже слишком поздно. Это продолжает происходить так, как всегда происходило, а через какое-то время это просто сводит тебя с ума.

– Не думаю, что он сошёл с ума, – сказал Майк. – Просто он стал фанатиком.

– И в чём разница? – Я пожал плечами. – Ты должен быть фанатиком, чтобы думать, будто можно когда-нибудь изменить происходящее в стране свободных и оплоте храбрых.³⁰

– Ну, меня пугает то… – начал Майк, затем рассмеялся. – Меня многое пугает, но вот допустим, что система и правда когда-нибудь рухнет. Как во время русской революции: кто бы мог подумать, что династия Романовых может пасть так быстро и окончательно? И если это когда-нибудь произойдёт, на сцену выйдет группа дисциплинированных фанатиков. Никто не воспринимал большевиков всерьёз, пока не стало поздно, – а теперь посмотри, что из этого вышло.

– Может быть, – сказал я, допив пиво. – Большую часть времени я склонен думать, что любые изменения были бы лучше того, что мы имеем сейчас, – любые, лишь бы это встряхнуло систему, – но на самом деле я не особенно в это верю. Я не знаю, во что я верю. Но определённо не в то, что у нас есть сейчас. В любом случае, к лучшему это или к худшему, я не верю, что нам грозит крах системы. Раньше я так думал, но перестал. Думаю, мы просто будем продолжать ошибаться, пока не окажемся среди зарослей грибовидных облаков.

– Не очень-то весело, – тяжело вздохнул Майк. – Как, чёрт возьми, наш разговор всегда сводится к этому? Хочешь ещё пива?

– Да, давай. Мы говорим об этом с первого дня нашего знакомства, – рассмеялся я. – Мы словно созданы друг для друга. Рано или поздно мы со всем разберёмся. Маркс и Энгельс. Гилберт и Салливан. Сирс и Ройбак. Хочешь услышать ещё кое-что невесёлое? Помнишь Диди Барнсли?

– Помню ли? – сказал Майк, поворачиваясь от холодильника ко мне. – Диди Барнсли невозможно забыть.

– Так вот: она торчок.

– Героин? Ты шутишь?

– Если бы, – сказал я.

– Откуда ты знаешь? Она тебе сказала?

– Нет, – ответил я. – Пару дней назад я останавливался в доме её родителей в Лагуна-Бич. У нас была двадцатичетырёхчасовая пересменка, так как Лонг-Бич – это наш порт приписки, поэтому у меня нарисовался целый выходной. Меня стрельнуло взять машину и поехать в Лагуну. Не знаю, почему; я не слышал о Диди с тех пор, как она бросила учёбу. В общем, её мать сказала, что она в какой-то больнице на Гавайях – заразилась гепатитом от грязной иглы.

– Господи, ну и хрень, – сказал Майк. Он поставил две бутылки пива, которые держал в руках, на стол и сел.

– Ага, – сказал я, беря одну бутылку. – Она была красивой. Чудно̀й, но приятной. Единственная девушка в Свортморе, у которой хватило ума не приставать ко мне.

Майк посмотрел на меня через стол.

– Я думал вы двое, ну… – Его голос затих.

– Нет.

– Правда?

– Да. Ни разу.

– Блин, чтоб меня, – фыркнул он. – Ты многих одурачил.

– Я не пытался никого дурачить, – сказал я. – Чужому воображению только дай волю.

– Так ты же ничего не отрицал!

– Чего не отрицал? Что мне нужно было сделать? Нацепить на себя власяницу³¹ и бегать по кампусу, крича: «Я не трахаюсь с Диди Барнсли»? – Я сделал большой глоток пива. – Короче, сейчас это уже не имеет значения.

– Да, наверное, – сказал Майк. – Боже, какая же хрень. – Он потянулся через стол и взял пачку сигарет. – Вам можно курить на корабле?

– О, да. Везде внутри и везде снаружи, за красной линией. Это такая красная полоса, идущая по палубе от носа примерно на две трети длины судна – через полуют, ботдек, дымовые трубы и обратно по другому борту. За её пределами – пожалуйста.

– Я бы стремался, – сказал Майк. – Плавать, когда под тобой столько нефти.

– Да не, – произнёс я. – Вообще-то, когда судно в полном грузу, всё безопасно. Осторожность стоит соблюдать при выкачке или, когда резервуары заполнены не до конца, потому что в них скапливается много паров. Как раз они и служат причиной взрывов, а сама нефть довольно безопасна.

– Поверю тебе на слово, – сказал Майк. – Куда направляетесь дальше?

– В Портленд, – ответил я.

Майк допил своё пиво и пошёл за новым.

– Мне тоже, – сказал я, допивая остатки своего.

– У меня есть «Джек Дэниелс». Хочешь?

– Нет, – сказал я. – Блин, а хрен ли нет? За старые времена. Ты будешь?

– Конечно, – сказал Майк. Он достал два стакана и налил в каждый по полдюйма виски.

– За Арчи Дэйвисона, – сказал я, поднимая один стакан.

– За Диди Барнсли, – сказал Майк, поднимая второй.

– За поколение мира, – добавил я. Мы чокнулись стаканами и выпили виски одним глотком.

9

– Эрхарт, будь рядом, – сказал сержант Уилсон, командир разведгруппы. – Было всё ещё темно, но я мог разглядеть вооружённых людей, снующих вокруг, и очертания крытых соломой хибар, стоящих неподалёку. Два взвода из роты «Альфа» уже выдвинулись на позиции на дальнем конце посёлка в качестве заграждающей силы на случай, если какой-нибудь вьетконговец попытается бежать. Третий взвод вместе с разведчиками должен был прочесать посёлок, обыскать каждый дом в каждой деревушке, задерживая всех мужчин, женщин и детей.

Оставалось дождаться первых лучей солнца. Был конец февраля 1967 года. Я пробыл во Вьетнаме всего несколько недель, и это была моя первая «окружная ярмарка». «Окружной ярмаркой» называлась специальная противоповстанческая операция, направленная на укрепление доброжелательности среди гражданского населения посредством распределения продовольствия и оказания медицинской помощи с одновременным искоренением партизан ВК и политических кадров, а также сбор разведданных.

Когда серый иллюзорный рассвет сменился сияющей розовой каймой на краю безоблачного неба, мы развернулись в единую линию вдоль передней полосы наступления длиной в несколько сотен метров и двинулись вперёд через рисовые поля. «Держи дистанцию и смотри под ноги, – предупредил меня Уилсон, – особенно, шагая через земляные валы и лесополосы. Весь этот посёлок регулярно минируется».

Курицы закудахтали и захлопали крыльями, носясь по твёрдой утоптанной земле между лачугами, когда мы приблизились к первому посёлку. Большинство жителей вышли из своих лачуг ещё до того, как мы подошли, как будто ждали нас, но одна хижина неподалёку стояла с закрытой дверью и ставнями. Двое морпехов подошли к ней и постучали в дверь прикладами своих винтовок. Не дожидаясь ответа, один из них выбил дверь и быстро отскочил назад, будто ожидая взрыва. Оттуда засеменили пожилой мужчина и совсем юная девушка. Оба тут же были уложены на землю двумя морпехами.

– Какого хера вы там делали, шкерились? – закричал один из парней, сильно ударив старика по рёбрам. – Сраные ублюдские гуки! – Он начал пинками подталкивать старика в сторону других жителей, которые быстро сгрудились в большую толпу позади растянувшегося военного отряда, подгоняемую вперёд несколькими охранниками.

– Как-то это грубовато, разве нет? – сказал я сержанту Уилсону, стараясь сохранять спокойствие в голосе.

– Посмотри на этих людей Эрхарт, – сказал он. Я взглянул на толпу оборванцев. Некоторые из них выглядели сонными, безучастными или напуганными, но большинство совершенно не проявляли эмоций. – Видишь ли ты кого-нибудь твоего возраста? Где они по-твоему? Некоторые в ВСРВ, но многие – вьетконговцы. А эти люди – их матери, сёстры, жёны и дети.

В этот момент кто-то крикнул «Бойся!» и в 150-ти метрах слева от нас раздался громкий взрыв, оставивший после себя искромсанные деревья и клубы белого дыма посреди лесополосы. Очевидно это была мина, которую кто-то сумел обнаружить, не наступив на неё. «Бойся!» – это предупреждение о контролируемом взрыве.

Не прерываясь, сержант Уилсон продолжал говорить.

– Эту мину они нашли. Но следующая может оставить кого-нибудь без ноги. Возможно, тебя. Не задумывался, почему эти крестьяне никогда не наступают на мины? Ты здесь не так долго. Многие парни сталкиваются с этим дерьмом изо дня в день в течение долгого времени. Занимайся своим делом. И, если повезёт, вернёшься домой целым и невредимым. Пошли, я покажу, как нужно проверять хибары. – И сержант вошёл в ближайшую от нас.

Я последовал за ним. Внутри никого не было, но мы нашли два увесистых мешка риса в погребе, достаточно большом, чтобы вместить пять-шесть человек. Уилсон взвалил один мешок на плечо и жестом показал мне взять другой.

– Давай погрузим их на плавтраки. – Когда мы прошли мимо Кэллоуэя, Уилсон указал на хибару, из которой мы только что вышли. – Там убежище, – сказал он. – Разнесите его. Через несколько минут убежище вместе с домом с грохотом исчезло в дыму; обломки фонтаном взлетели на сотню метров вверх, и медленно посыпались обратно вниз, звеня мелкими осколками.

Этот процесс повторялся снова и снова в течение нескольких часов. Хибары периодически исчезали в огромных огненных шарах, время от времени раздавались выстрелы, толпа вьетнамцев увеличилась до многих сотен человек, когда мы медленно двигались от одной деревни до другой. Температура, должно быть, стояла не меньше девяносто пяти градусов.³² Наконец в поле зрения появилась блокирующая группа, шеренга часовых, стоящая на краю рисового поля, и справа на большом песчаном участке сухой земли я увидел ограждение из колючей проволоки. Внутри стояли три палатки общего назначения – две с закатанными стенками. Когда мы приблизились к огороженному участку, морпехи загнали туда вьетнамцев. Сидеть было негде, кроме как на земле, а тень давали только палатки.