Сначала я смеялся, пытаясь обратить всё это в веселье. Но это не было весело. Это было унизительно. Вскоре я уже всё проклинал и мне стало не до шуток. К тому времени, как я преодолел треть пути, люди, должно быть, слышали мои крики по всему склону. Пэм была на грани слёз. Она никогда не видела меня таким. Она так настроилась на поездку, так стремилась разделить со мной одно из своих любимейших увлечений, а я кричал, что это полная засада и что Пэм с горой на пару пытаются сделать меня главным посмешищем Новой Англии. Что-то внутри меня пару раз пыталось заговорить: «Прекрати, Билл, ты ведёшь себя, как ребёнок», но остальная часть просто отказывалась слушать. Я ничего не мог с собой поделать. Я спотыкаясь катился вниз, и моя ярость нарастала с каждым падением.

Последней каплей стал трюкач не старше восьми лет, который нёсся вниз, как Спиди-гонщик, перепрыгивая через могулы и совершая развороты на девяносто градусов в воздухе, прежде чем остановился в пяти футах от груды перекрученных ног, рук, лыж и палок, в которую я превратился.

– Чего это вы тут лежите, мистер? – спросил он с совершенно невозмутимым лицом. – Это делается не так. Вы разве не знаете, как кататься на лыжах, мистер?

Я схватил палку и попытался ткнуть ею паренька. Я бы пронзил его насквозь, если бы он замешкался, но он помчался вниз по склону, легко обойдя палку и шквал эпитетов, которые я изрыгал ему вслед.

Чаша переполнилась. Я снял лыжи.

– Вперёд, – сердито сказал я Пэм. – Иди, катайся. Наслаждайся! Ведь ты для этого сюда приехала. – Пэм тоже начала снимать лыжи. – Хули ты делаешь? – рявкнул я.

– Я пойду вниз вместе с тобой, – сказала она приглушённым голосом.

– Хуй там. Давай, вали отсюда на хрен! – крикнул я, грозя ей кулаком. – Проваливай! Оставь меня одного! – Она быстро попятилась, на секунду уставившись на меня, прежде чем расплакаться. Потом она развернулась и умчалась на лыжах, оставив меня одного на горе.

Когда я спустился, был уже почти полдень. Я всё ещё был зол, но достаточно остыл, чтобы понять, что натворил. Остаток дня я провёл в гостиной в одиночестве, с ужасом дожидаясь момента, когда мне придётся встретиться с Пэм и её родителями. Я хотел собрать вещи и уехать до их возвращения, но это было невозможно. Господи, подумал я, кажется, я проведу всю жизнь, попадая в ситуации и места, в которые не хочу попадать.

В тот вечер за ужином Пэм была очень тихой, и вся семья казалась напряжённой. Я едва мог есть. Одна часть меня хотела закричать: «Ну же, давайте, чего тянуть, скажите мне, какой я козёл!» А другая часть хотела закричать: «Какое право вы имеете судить меня – особенно после того, через что я прошёл? Никто из вас никогда не был в бою. Они скинули бомбы и спасли ваш зад, мистер Кейси. Что вы вообще знаете?» И всё же третья часть настаивала: «Какое это имеет значение, идиот?» Это сбивало с толку, причиняло боль, и я не знал, что думать – тем более, что говорить.

– Фух, сегодня был весёленький денёк, – наконец произнёс я, пытаясь улыбнуться. – Но на самом деле не такой уж весёлый. Я настоящий болван – уверен, Пэм уже вам рассказала. Боже, и как это у вас так легко получается? – Мой желудок, казалось, наполнился кислотой.

– Всё приходит с опытом, – ответил мистер Кейси. – Делов-то. Не расстраивайся. – Он не взглянул на меня.

После ужина мне наконец удалось уединиться с Пэм в моей комнате.

– Слушай, Пэм, ты уж прости меня, – сказал я. – Я не понимаю, что на меня нашло. – Она ничего не ответила. – Ну правда, Пэм, мне очень жаль. Пожалуйста прости меня. Ты всю жизнь катаешься на лыжах. Нельзя ожидать, что я сразу стану олимпийским чемпионом.

– Я и не ожидала, – сказала она. – Я бы с радостью провела с тобой весь день. И не важно, умеешь ли ты кататься на лыжах. – Её глаза наполнились слезами. – Билл, ты сказал мне ужасные вещи. Ты хотел ударить меня…

– Что ты, Пэм, – возразил я. – Я не собирался ударить тебя. Правда. Я просто злился. Я бы не сделал тебе больно.

– Ну, у тебя был такой вид, будто ты действительно хотел, – всхлипнула она. – И ты сделал мне больно. Твои слова, Билл. В тебе есть что-то злое.

Внезапно я почувствовал себя так, будто она вонзила мне в грудь ледоруб: бегущая фигура в чёрном, нерешительное предупреждение остановиться, одиночный выстрел, пробивающий брешь в утомительности знойного дня, катящееся скрюченное тело, носок моего ботинка, переворачивающий тело – старая женщина, без оружия – и ни тени раскаяния под палящим азиатским солнцем.

Господи Иисусе, подумал я, резко переводя дыхание.

– Пэм, пожалуйста, прости меня. Я не хотел. Не понимаю, что вселилось в меня. – Я потянулся и взял её за руку. Она не отстранилась. – Пожалуйста, прости меня. Это не повторится.

– Ты правда напугал меня сегодня, – сказала она. – Прошу тебя, никогда больше не становись таким.

– Не буду, – сказал я, поднося её руку к своим губам и целуя. – Обещаю. Никогда больше. – Она слегка придвинулась ко мне. Одной рукой я обнял её за талию, а другой начал медленно массировать одну из её грудей. Она наклонилась ко мне и кончиком языка начала облизывать моё ухо. – Думаешь, у нас есть время? – спросил я.

– Нельзя, – промурлыкала она мне на ухо. – Ах, это так приятно.

Я ощутил ещё одну вспышку гнева. Я, взрослый человек, подумал я, а приходится играть в кошки-мышки с родителями взрослой женщины, будто я какой-то старшеклассник. У меня защемило в паху.

– Коршун! – гаркнул я, изображая рукой когтистую лапу.

Пэм со смехом отстранилась и встала.

– Мы скоро вернёмся в колледж, – сказала она, проводя ладонями по изгибу своих бёдер.

8

– Привет Майк, это Билл, – сказал я по телефону.

– Билл? Билл! Ты где?

– Я в Окленде, в доке «АРКО». Можешь приехать забрать меня?

– Конечно, дружище! Буду там через полчаса, – сказал Майк.

Я повесил трубку и вернулся на борт «Индевора», чтобы отметить убытие. Затем спустился в машинное отделение к Роджеру.

– Ты уверен, что не можешь пойти? – крикнул я Роджеру в ухо, стараясь перекрыть оглушительный вой турбин и генераторов.

– Да, – крикнул он в ответ. – У меня смена в четыре утра. Освобожусь в Портленде. Повеселись там.

Я кивнул и улыбнулся, затем вбежал по длинной узкой металлической лестнице от поста управления к главному выходу из машинного отделения. Мне не терпелось снова увидеть Майка Морриса; я не виделся с ним с тех пор, как мы вошли в залив Сан-Франциско несколько месяцев назад.

Залив Сан-Франциско не имеет себе равных по красоте на Западном побережье – за исключением, может быть, залива Пьюджет-Саунд по дороге в Сиэтл, – а над устьем залива подобно огромному шоссе мечты, грациозно парящему в разреженном воздухе, возвышается мост Голден-Гейт. Ночью с моря огни моста кажутся изящной нитью жемчуга, свисающей с обнажённой шеи континента. А потом мост нависает высоко над головой, затмевая судно, и уплывает за корму. На северном берегу появляются Саусалито и Тиберон, впереди лежит Алькатрас, а позади – Трежер-Айленд и мост Окленд-Бэй. А по всему южному берегу растянулся Город Святого Франциска, раскиданный по холмам, как драгоценности Соломона.

Удивительно, думал я, когда мы плыли в тот вечер, сколько неизгладимых воспоминаний у меня осталось об этом месте за шесть лет, с тех пор как я впервые увидел Сан-Франциско. Хотя в первый раз я не особо-то смог его разглядеть. Я только что вернулся из Вьетнама и одним ранним утром взял такси от военно-морской базы на Трежер-Айленд до Аэропорта Сан-Франциско, направляясь на восток. Тринадцать месяцев я представлял себе, как впервые по возвращении увижу Америку, и всё, что мне досталось, – это сплошная завеса тумана и таксист, талдычивший о «пурпурных сердцах», эсминцах ВМФ США и японцах, и не способный понять, почему «вы ребятки» не можете заставить кучку узколобых рисоедов сказать «Дядя Сэм». Перед этим я сидел один в аэропорту, одетый в военную форму, обливаясь потом, и с тошнотворным осознании того, что в своей собственной стране испытываю страх сильнее, чем во Вьетнаме.

Затем, не прошло и четырёх месяцев, когда я вернулся сюда, чтобы поставить свою жизнь на карту против нескольких тысяч долларов – по крайней мере, тогда я так думал, – и прокатился по заливу на туристском катере с недавно разведённой женщиной из Небраски, просто чтобы провести несколько оставшихся часов перед долгим авиарейсом назад в Азию, молча глядя на большой мост и разбитые мечты, которые он олицетворял, а позже, проезжая Алькатрас и видя коренных американцев, которые попали в заголовки газет, оккупировав и «отвоевав» остров у правительства США, отнявшего его у них сотню лет назад. «Красная сила!» – возвещали на весь залив десятифутовые буквы, намалёванные на стенах тюрьмы, а гид усмехался в микрофон: «Тут дикие индейцы! Берегитесь горящих стрел!».

Два с половиной года спустя мы с Дэниелом Кауфманом примчались в город на моём красном «Фольксвагене», задержавшись ровно настолько, чтобы сделать татуировки и освободить холодильник родителей Джека Голда от большей части содержимого, прежде чем снова с рёвом двигателя ринулись дальше, в поисках дороги на Сакраменто. Облопавшись шоколадных кексов, мы объехали залив два с половиной раза («Эй, это же опять Окленд-Бридж! Мы снова вернулись в Сан-Франциско!»), прежде чем наткнулись на нужную дорогу, и прибыли как раз к началу рождественской вечеринки офицеров ВВС, где чуть не потопили многообещающую карьеру моего брата («Твоего брата? Он твой брат?»).

Шесть месяцев спустя мы с Голдом и Бартом Льюисом отправились ловить лосося на арендованном судне, полном мужчин средних лет из Де-Мойна, которые весь год копили на эту поездку и не поймали даже шести рыбин на двадцать три человека, в то время как трое длинноволосых хлещущих пиво чудиков из Задрипинска, США, весь день горланили и хохотали, а наловили столько увесистых здоровенных лососей, что вылезли за пределы лимита, и под конец дня раздавали лишних лососей мужчинам средних лет из Де-Мойна, скрежещущих зубами за плотно сжатыми губами, как стальные балки на ветру, выдавливая из себя «спасибо».

И, наконец, в прошлом июле, когда я закончил колледж и поехал на запад пожить с Майком в ожидании шанса вернуться в море, я провёл лето, наблюдая, как Митчелл, Холдеман, Эрлихман, Колсон и вся их честная компания заставляют кустистые брови сенатора Сэма Ирвина взмывать вверх от изумления, плетя запутанную паутину лжи, коррупции и гадости, которая давно перестала меня удивлять. В конце концов у меня кончились деньги, и мне пришлось устроиться на работу в центре Сан-Франциско, в «Бектел Корпорейшн», куда я три дня ездил на трамвае в пиджаке и при галстуке, забираясь на пятнадцатый этаж, пока они не предложили мне стать координатором по анализу технической безопасности атомной электростанции в Массачусетсе, и мне оставалось только подписать маленький листок бумаги, гарантировавший не менее трёх лет работы, после чего в обеденный перерыв я выскочил из здания и побежал к ближайшему таксофону, в миллионный раз позвонив начальнику отдела кадров «АРКО», без всяких шуток умоляя спасти меня от предстоящей ужасной кончины в Массачусетсе. Он перезвонил следующим утром в семь и сказал, что если я смогу добраться до Лонг-Бич к часу дня, то успею на корабль, и я умчался прежде, чем он успел повесить трубку.

Я думал о разведёнке из Небраски – интересно, сможет ли она снова наладить свою жизнь после двадцати трёх лет брака и мужа, который однажды позвонил ей из комнаты отеля в Монреале и сказал, что больше она может не ждать его к ужину, – когда к доку подъехал Майк. Я залез в машину, и мы тронулись.

– Куда? – спросил он.

– Куда мы едем, Уолт Уитман? – возвестил я как можно громче. – Двери закрываются через час. В какую сторону у тебя сегодня торчит борода?²⁴

– Может, ко мне? – предложил Майк, проигнорировав моё высказывание.

– А у тебя есть пиво?

– Ага.

– Домой, шеф, и не щади лошадей!

– Ты уже датый? – спросил Майк.

– Просто хорошее настроение, – ответил я. – Наверное, рад тебя видеть. Хватит спрашивать, я и сам толком не знаю, почему – тут нет никакого логического объяснения.

Майк рассмеялся. Мы уже ехали по Окленд-Бридж в сторону Сан-Франциско. Ночь была ясной и вдалеке сверкали огни города.

– Красота, да? – сказал я. – Без тумана.

– Когда тебе нужно вернуться назад? – спросил Майк.

– Завтра к десяти утра. Ты завтра работаешь?

– Весь день свободен, – ответил он. – А вечером мы выступаем в «Пицца Хат» в Ричмонде. – Майк замолчал, а затем тяжело вздохнул. – Снова будет ночь оки²⁵. Я бросил работу в адвокатской конторе – не мог работать днём, а по вечерам три-четыре раза в неделю играть музыку.

– Тебе хватает денег?

– Пока что, – ответил Майк. Затем он медленно помотал головой. – Хотя не уверен, что буду заниматься этим долго. Становится всё труднее и труднее иметь дело с остальными членами группы. У нас ничего общего, кроме блюграсса²⁶.

– Да, я заметил это прошлым летом, – сказал я.

– С каждым разом всё хуже и хуже, – продолжал он. – Они просто кучка невежественных колхозников. Было бы терпимо, держи они язык за зубами, но они продолжают болтать о коммуняках, хиппи и истекающих кровью сердцах, которые губят Америку. Они думают, что Никсона нужно сделать королём Америки, а всех эльфов, донимающих этого бедолагу, кастрировать. Что можно сказать таким людям? С ними даже нельзя начать спор.

– Америка, Америка, Господь излил на тебя свою благодать²⁷. Вот, что ты получаешь за игру на добро²⁸, – рассмеялся я. – Надо было играть на трубе или кларнете. Что собираешься делать?

– Думаю пойти в магистратуру в Сиэтле.

– На кого?

– На морского биолога, – ответил Майк.

– Чтобы научиться препарировать морпехов?²⁹

– Иди в жопу. В любом случае, – сказал Майк, – это будет не раньше следующей осени.