Но старуху на рисовом поле? Старика на барьерном острове? Таггарт приказал мне застрелить старуху. А Гитлер приказал уничтожить евреев. Мне не нравился этот разговор. От марихуаны меня «штормило» и я не мог ясно мыслить.

– Сегодня мы неплохо потренировались, – сказал я, меняя тему. – Фух, я тебе отвечаю, у меня всё заржавело за столько лет.

Барт тоже бросил эту тему.

– Ну, выглядишь ты вполне бодрым, – заметил он.

– Не как в старые дни. В детстве я был полон сил. Потом открыл для себя сигареты, бухло и девочек. – Я рассмеялся. – Вот уж не думал, что когда-нибудь окажусь в команде по плаванию. Ох, мои старые косточки.

– Мои старые косточки, – передразнил Барт, скорчив рожу. – Ты не старше меня.

– Чел, я не был в бассейне почти пять лет.

– Эй, ты же морпех!

– Бывший морпех. И я делаю это только чтобы получить дармовое пальто. Мне нужно новое пальто.

– Ну, – рассмеялся Барт, – тебе практически гарантирована буквенная куртка¹⁵. Ты единственный парень в команде, который может покрыть двести ярдов баттерфляем.

– Я такой гарантии не даю. Сейчас я могу сделать только сто семьдесят пять ярдов. Последние двадцать пять высосут из меня все силы.

– Будет намного легче, если ты избавишься от этих гвоздей в крышку гроба, – сказал Барт, указывая на мою сигарету. Я просто пожал плечами. – Когда-нибудь эти штуки прикончат тебя.

– Моя мама сказал то же самое, – рассмеялся я. – Серьёзно, это чистейшая правда. Пока я был в Контхиене, мама прислала мне письмо, в котором выражала надежду, чтобы я не сильно много курил, потому что это вредно для моего здоровья. Даже прислала статью о докладе главного санитарного врача. Я читал ее во время артиллерийского заградительного огня. Артиллерийского огня! И должен был беспокоиться о том, что к тридцати годам могу заболеть раком лёгких? Да ну на хрен, – сказал я, затянувшись и снова пожав плечами. – Я всё равно живу взаймы. К тому же, если перестану успокаивать нервы никотином, то от страха не смогу даже попытаться проплыть двести ярдов. Думаешь, мы будем готовы к первому соревнованию?

– О, да, – сказал Барт, – будем готовы. Парень, как же я люблю уделывать ЧВК¹⁶. Всех этих вояк с их короткой стрижкой и прямыми спинами, будто они проглотили шомпол. Ох как они ненавидят нас! Надрать им жопы – легче лёгкого. Мы дважды сделали их в прошлом году.

– Они обычные люди, – сказал я.

– Автоматы. Роботы. Ты бы согласился пойти в военную академию?

– Нет. Но я рад, что прошёл подготовку.

– Тебе промыли мозги, – рассмеялся Барт.

– Ни хрена подобного. Если ты собираешься отправить людей на войну, самое лучшее, что ты можешь для них сделать, это обучить. Господи, они отправляют этих жалких неумех на пару недель в летний лагерь, где есть телевизоры в казармах, можно пить пиво и ездить на выходные в город, а потом бросают их во Вьетнам. Это преступление. Я рад, что попал в морскую пехоту. По крайней мере, они потрудились обучить нас.

– Тебе понравилось в тренировочном лагере? – недоверчиво спросил Барт.

– Я этого не говорил, – вздохнул я. – Но это было настоящее испытание. Я делал вещи, о существовании которых даже не представлял. Ты бы видел, какие полосы препятствий нам приходилось преодолевать. Одна называлась «Полоса доверия». Чел, если ты проходил её, то мог смело сказать, что теперь ты на что-то способен.

Я именно так себя и чувствовал. Выпускной день, плац на Пэррис-Айленд, парадная форма с заслуженной нашивкой рядового первого класса, мои родители, младший брат и Дженни стоят на трибуне. Теперь я морской пехотинец. Это был самый гордый день в моей жизни.

– Тебе промыли мозги.

– Нет же, – гаркнул я, хлопнув пивной банкой по подлокотнику кресла. – Что за херня, чел? Они не приходили за мной. Я сам пришёл к ним. Сам попросился. Я хотел поехать во Вьетнам. И они восемь недель потратили на семнадцатилетнего школьника, чтобы научить его выживать в бою. А что, по-твоему, они должны делать, устраивать светские вечера? Послушай, войну во Вьетнаме начал не Корпус морской пехоты.

– Эй, полегче, не заводись, – сказал Барт. – Я не имел в виду ничего такого.

– Ага, но я всё же расскажу тебе кое-что, Барт. Там, на юге – во Вьетнаме – всё стало довольно хреново, а какое-то время спустя всё вообще пошло по пизде. Были моменты, когда мне было уже всё равно, особенно после того, как меня бросила девушка. И всё, что мне оставалось сделать, в любой из этих моментов, так это просто встать и мои проблемы сразу бы отпали. Я был бы мёртв, не успев до конца распрямить ноги, и ничего бы при этом не почувствовал. Я много раз думал и об этом. Подготовка, пройденная в тренировочном лагере, – это всё, что давало мне сил. Я продолжал функционировать, даже когда мне было плевать на себя. В тренировочном лагере тебя учат: если ты облажаешься, то дюжина других парней заплатит за это. Ты не подводишь морпехов – и они не подводят тебя. Можешь называть это промывкой мозгов, если хочешь. Я называю это esprit de corps¹⁷. Я обязан жизнью Корпусу морской пехоты. Это факт.

Игла проигрывателя застряла в середине песни «Муди Блюз».

– Блядь! – сказал Барт, вскакивая и поднимая её. Он снял пластинку и осмотрел её. – Как так-то? Что хочешь послушать?

– Может, «Кросби, Стиллс и Нэш»? – предложил я. Мне нравилась коллекция пластинок Барта – современно, но не сильно дико. Я неторопливо привыкал к изменениям в музыке, произошедшим за последние несколько лет, но это было нелегко. Когда я призвался, Дайана Росс и «Супримз» всё ещё вопрошали, куда ушла их любовь, а «Битлз» всё ещё пытались держать тебя за руку. Первый «кислотный рок» я услышал у Рэнди Холлера, хиппи из Сан-Франциско, который попал во Вьетнам после того, как сжёг свою повестку и перед ним встал выбор: либо тюрьма, либо морская пехота. В итоге я очень привязался к Рэнди, но никогда не мог вынести его музыку – возможно, потому, что она символизировала перемены, частью которых я не был. А первым, кого я услышал по возвращении в Штаты, был Фрэнк Заппа и «Мазерс-оф-Инвеншн»¹⁸. Матери изобретений? Боже, они звучали, как демоны ада. Америка, куда ты скатилась?

И музыка была только началом. Было время, всего несколько лет назад, когда, дотянувшись рукой до голого бедра девушки повыше чулок, ты знал, что самое сложное позади. Вскоре после возвращения из Вьетнама я ходил на свидание с одной девушкой, и всё шло довольно неплохо, моя рука поднималась всё выше и выше по бедру. И чёрт возьми! Эти чулки не заканчивались! Они всё поднимались выше и выше и так и не закончились. Я не мог ни понять, ни поверить в это, но позже, мастурбируя в одиночестве в своей комнате, убедил себя, что это новая форма пояса невинности, называемая колготками, была изобретением матерей.

Позже, в Японии, я закупил на 300 долларов одежды для колледжа на будущий год, сшитой на заказ, – и это была целая куча одежды, по 2,5 доллара за рубашку. Но вернувшись домой летом 1969, я обнаружил, что брюки прямого покроя с манжетами и рубашки с воротником на пуговицах вышли из моды. Если ты носил такие вещи, на тебе ставили клеймо: прошлый век, дурачок, двадцатилетний старик, молодой республиканец. Спиро Агню¹⁹ носил рубашки с воротником на пуговицах. Из модных вещей – не считая моей старой военной формы – у меня были только очки в проволочной оправе. Я никому не говорил, что на самом деле это снайперские очки морской пехоты.

Теперь я лез из кожи вон, пытаясь не отставать от остальных представителей моего поколения. Я даже сдался и купил себе брюки клёш – морпехи не носят брюки клёш, воротил я нос, только моряки – и вот он я, разгуливаю в «дудочках». Я даже начал склоняться к Джимми Хендриксу, «Блайнд Фейт» и «Джефферсон Эйрплайн». Но это был явно навязанный вкус, поэтому было приятно сидеть в комнате Барта и слушать что-то менее безумное.

– Где сегодня Мэри? – спросил я.

– Поехала к сестре в Балтимор. – Барт нахмурился. – Её племянницу крестят в эти выходные. Кстати, – добавил он, приподняв бровь и многозначительно ухмыляясь, – я заметил, что в последнее время ты проводишь много времени с Пэм Кейси.

Я слегка наклонил голову и расплылся в широкой улыбке.

– Это хорошо, – улыбнулся Барт.

– Я слышу одобрение? – насмешливо спросил я. – Да, это хорошо. Значительно улучшает мой взгляд на жизнь. Вообще-то, в эти выходные она поехала домой, сказать своему парню, что он теперь бывший.

– Вы уже это, того? – спросил Барт, подёргивая себя за кончик усов.

– Тебе, блин, какое дело? – рявкнул я, изображая возмущение.

– Да так просто.

– Ещё нет, – ответил я. – Но это вопрос времени.

Пока что я просто спал рядом с ней. Было приятно свернуться калачиком рядом с тёплым мягким телом. Так мне было легче уснуть. Кошмары иногда пугали Пэм, но теперь они случались не так часто, а если случались, мне не приходилось просыпаться в пустой комнате.

– Не могу дождаться встречи с её матерью, – добавил я, усмехнувшись. – В прошлый уикенд Пэм звонила ей из телефонной будки в Питте и рассказала о своём новом парне. Она закрыла дверь, но я всё равно слышал голос её матери. «Сержант морской пехоты? Двадцать один год?» Я бы и глазом не моргнул, если бы Пэм назвала меня студентом-выпускником. «Ветеран Вьетнама?» Годзилла? Будто я какое-то животное.

6

Когда я учился в средней школе, какой-то студент из Йеля сжёг свою повестку. Он был первым. Его фотография появилась на первой полосе «Нью-Йорк Таймс». Я считал его коммунистической тварью, трусом или и тем и другим вместе. «Надеюсь они вставят ему по первое число», – подумал я.

И я был не один такой. Хотя Линдон Джонсон победил на выборах в том году с большим перевесом, мой родной город Перкази сильно топил за Барри Голдуотера. В ночь перед выборами я даже ездил по городу на грузовике с платформой в ковбойской шляпе как у Голдуотера и распевал песни его предвыборной кампании. В ту ночь я как всегда заснул под портретом Джона Ф. Кеннеди в рамке. Кеннеди, который однажды сказал: «Мы понесём любое бремя, заплатим любую цену», и ради которого в прошлом году я ездил в Вашингтон и простоял в ожидании восемь тёмных, холодных и некомфортных часов только для того, чтобы с болью взглянуть на гроб, помпезно лежащий под ротондой Капитолия.

Я даже не знал о существовании антивоенного движения – за исключением незначительных выступлений каких-то радикальных коммунистических трусов, вроде того урода из Йеля, – пока не прочитал о демонстрации перед Пентагоном в октябре 1967 года в «Старз-н-Страйпс», ежедневной военной газете, которую мы бесплатно получали во Вьетнаме. Внезапно, словно из ниоткуда, передо мной возникли фотографии: тысячи и тысячи демонстрантов, целые улицы, заполненные ими.

Всего несколько недель спустя, во время зачистки силами батальона возле ДМЗ, мы наткнулись на сотни листовок, разбросанных по всей земле на нашем пути. Это были листки белой бумаги, сложенные пополам на манер брошюр, с фотографиями демонстрантов и каких-то ораторов. На последней странице говорилось: «Американские солдаты, присоединяйтесь к своим братьям и сёстрам дома. Сложите своё оружие. Сопротивляйтесь своим офицерам и угнетателям. Отказывайтесь сражаться в преступной империалистической войне. Требуйте немедленного мира». Под текстом размещалась фотография демонстрантов, несущих большой баннер с надписью «Освободите Вьетнам, остановите войну». Ниже мелким шрифтом было напечатано: «Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама» – официальное название политического крыла Вьетконга.

Мои братья и сёстры дома? Меньше чем через три недели после демонстрации! Вот и доказательство. Джейн Фонда и доктор Спок работали на ВК. Ёбаные предатели.

Не то чтобы к тому времени я был гунг хо²⁰ о войне. Я провёл во Вьетнаме девять месяцев. У меня были глаза – и по-прежнему почти весь мозг. И уже пару месяцев мне не давали покоя слова сержанта Чиня. Но, что ты можешь сделать, сидя в глуши, когда по календарю тебе остаётся ещё четыре месяца, и один бесконечно долгий день сменяется другим, выстраиваясь в длинный ряд, как пивные бутылки на стене, идущей до самого горизонта и дальше?

Месяц назад я чуть не дезертировал во время ОиО в Гонконге: сказал коридорному, чтобы он отправил автобус до аэропорта без меня и залез обратно в кровать к прекрасной датской королевой фей, которая спустилась с небес, чтобы избавить меня от зла. Но она сказала «нет», ты не можешь сбежать, и я поверил ей, а затем дверь к спасению навсегда закрылась, и я снова оказался в глуши, уставившись на листовку об организованной массовой измене на улицах города, который будет гореть яростью и огнём шесть месяцев спустя, когда я ехал по Кэпитал-Белтвэй одним тоскливым апрельским вечером.

Позже, тем летом 1968 года, после убийства Кинга, после убийства Роберта Кеннеди, Чикаго накрыла волна бунтов. Сидя в одиночестве на задворках мира, я разглядывал в «Тайм» цветные фотографии «воюющей Америки»: звёздно-полосатый, летящий вниз со статуи в Гранд-Парк; демонстранты, похожие на цирковых клоунов; ряды и ряды полицейских сил, продвигающихся сквозь клубы слезоточивого газа и размахивающих длинными чёрными дубинками. «Свиньи», – называли йиппи²¹ копов. Йиппи, которые годами не мылись и даже не причёсывались.

После национального съезда демократической партии, лейтенант Абрамс спросил меня, за кого я собираюсь голосовать. «Если тебе достаточно лет, чтобы голосовать», – неизменная шутка в мой адрес той осенью, мол, сержант морской пехоты с тремя рядами орденских планок всё ещё не достаточно взрослый, чтобы голосовать. Я ответил: «За Никсона, сэр». За Ричарда Милхауса Никсона. Вьетнам был войной Линдона Джонсона. А Хьюберт Хамфри²² был человеком Линдона Джонсона. «За Никсона».

И всё же спустя больше года после выборов, на которых граждане Соединённых Штатов голосовали за прекращение войны во Вьетнаме, она всё ещё продолжалась. Первый мораторий имел место месяцем ранее, 15 октября 1969 года²³, за два дня до того, как статья обо мне появилась в «Фениксе». Никто не просил меня поехать в Вашингтон и присоединиться к демонстрации, – я и не поехал. И вот на подходе был новый мораторий – обещающий быть ещё более значимым и весомым, – который должен был вступить в силу всего через несколько дней.