– В статье ты сказал… как ты сказал? Если бы тебе пришлось взвесить положительные последствия всего этого с отрицательными, ты бы всё равно оказался в плюсе.

– Что-то типа того, да, – сказал я, кивая головой. – Так я общаюсь с репортёрами.

– То есть, ты это не серьёзно?

– Я этого не говорил, – ответил я.

– Как раз это я и хочу узнать, – сказал Майк. – Эта часть поразила меня больше всего. Если бы у тебя была ещё одна возможность, ты бы снова поехал?

– А ты любитель простых вопросов как я посмотрю, – рассмеялся я.

– Ну, я просто пытаюсь понять, – сказал Майк. Казалось, будто он действительно хочет понять. Будто он переваривает мои ответы, пытаясь усвоить их. И он готов был дискутировать со мной, задавая новые вопросы, вытекающие из моих ответов. Большинство людей просто задавали стандартные вопросы, слушали со стеклянными глазами, затем вставали и уходили. Он мне понравился.

– Поехал бы я снова?

– Да, оно того стоило?

– Как можно пройти через такое, а потом сказать, что оно того не стоило? Думаю, я многое понял. Возможно, я лучше подхожу для этого. И, возможно, я мог бы вернуться домой в мешке для трупов или без ноги. Как, например, многие парни, которых я знал. Как сказать им, что оно того стоило и теперь они стали лучше? Как сказать им, что оно того не стоило? Иногда мне хочется плакать от всего этого. Я хочу, чтобы оно чего-то стоило, но не могу заставить себя поверить в это. Это настоящая засада, отвечаю. Нет, я не думаю, что снова поехал бы туда. – Я взглянул на часы. Было уже поздно. – Слушай, не хочется прерываться, но я должен вернуться к деревенской жизни Кореи. Нужно дочитать, а читаю я настолько быстро, насколько можно ожидать от бывшего сержанта морской пехоты!

– О, да, конечно, – сказал Майк. – Я не хотел отнимать у тебя так много времени.

– Всё нормально, я не против. Правда. Мне было приятно пообщаться с тобой. Спасибо, что выслушал.

– Эй, спасибо тебе, – сказал Майк, протягивая правую руку и пожимая мою. – Ты не хотел бы присоединиться к ДИ?

– Что это?

– Дельта-Ипсилон. Братство, в котором я состою.

– А, ясно. Ну, я не особо-то задумывался над вступлением в братство.

– Слушай, что бы ты ни слышал в кампусе, ДИ не так уж плохо. И местные братства сильно отличаются от остальных.

– Ну, может быть. Я подумаю над этим. В следующий раз я буду расспрашивать тебя.

– Как скажешь, – улыбнулся Майк. – Увидимся.

Я всё ещё читал, когда в библиотеке замигал свет: почти полночь, время закрытия. Я собрал книги, надел пальто и вышел на прохладный ночной воздух. Было так приятно оказаться снаружи после почти пятичасового заточения в Маккейбе. Луна была почти полной, а небо ясным; деревья и здания отбрасывали тени на тёмную землю. Забавно, подумал я, я никогда не обращал внимания на лунный свет, пока не попал во Вьетнам. Ночь была просто ночью, вот и всё. Но во Вьетнаме я узнал, что разница между полной луной и безлунием – это как день и ночь. Ты мог прекрасно видеть в полнолуние, если знал, как это делать: глядя на вещи немного искоса, а не прямо, постоянно держа глаза в движении, используя периферическое зрение, чтобы различать предметы. Безлуние же было любимым временем ВК. Нам становилось тяжелее обнаруживать их.

Я пошёл через кампус, потом остановился и повернулся, чтобы взглянуть на фасад Пэрриша. С двумя четырёхэтажными крыльями, выходящими из массивной центральной части, здание смутно походило на огромного орла, парящего низко над холмом в поисках добычи. В комнате Пэм горел свет. Я познакомился с ней в классе русского языка, и она сразу же мне понравилась: маленькая, не то чтобы отпадная, но необыкновенно привлекательная, с большими тёмными глазами и полными чувственными губами. Сперва я подумал, что в ней тоже могут вспыхнуть искры, но этого не случилось. У неё уже был парень в другом колледже, и она навещала его почти каждый уикенд. Тем не менее, я использовал любую возможность, чтобы поизучать с ней русский – и мне действительно была нужна чья-нибудь помощь. Я хотел было заскочить к ней и поздороваться, но передумал, развернулся и пошёл в сторону Питтенджера.

Интересно, где сегодня Дженни? Милая Дженни, моя школьная любовь. Дженни с золотистыми волосами и голубыми глазами. Как она гордилась моей формой! Она даже просила надеть её, когда мы ходили на рождественские школьные танцы 1965 года, как раз перед моим отъездом во Вьетнам – впрочем, меня не пришлось сильно уговаривать. Мы собирались пожениться как только я вернусь домой. И вот однажды среди жары, скуки и одиночества письма перестали приходить. Письмо в день в течение восьми месяцев, потом шесть недель – ничего, а потом «Дорогой Джон». Такие лохи, вроде меня, есть на каждой войне, подумал я. По крайней мере, мы не поженились до моего отъезда. Кэллоуэй получил «Дорогой Джон» от жены – даже хуже: прошение на развод от её адвоката – и вышиб себе мозги из пистолета 45-го калибра. Прямо у нас на глазах сунул ствол в рот, нажал на курок и разметал свою голову по всей палатке прежде, чем мы успели сообразить, что он делает. Я непроизвольно содрогнулся и подтянул воротник пальто, попутно поправляя тяжёлый груз книжек под мышкой.

Иногда в такие ночи, как эта, всё казалось сном: великолепный холмистый кампус, антропология, ранняя европейская история, отдельная комната с кроватью в солидном здании и никаких входящих снарядов. Иногда в такие ночи, как эта, было тяжело понять, что есть сон, а что реальность. Я шёл по кампусу, почти ожидая, что в любой момент проснусь и увижу Уолли, Хоффи, Грейви, идущих гуськом впереди меня, а Могерти, Ролли и Кенни – позади нас, с приличным интервалом, чтобы свести к минимуму потери в случае засады или подрыва на мине. Ночью без винтовки я чувствовал себя голым и беззащитным. Я ловил себя на том, что обшариваю глазами кусты и деревья, пытаясь уловить движение, подметить то, что могло показаться странным. Никогда не знаешь, что там может быть. Просто что-то. Всё, что могло за долю секунды предупредить о надвигающемся насилии. Тень, шелест ветра в ветвях, знакомый запах – и затем всё это пропадало, оставляя после себя неуютную тишину и странное чувство, которое могло быть облегчением, но не было.

Добравшись до своей комнаты, я включил свет, налил рюмку виски и выпил залпом. Затем уселся доделывать своё задание. На стенах вокруг меня висели карты Филиппин и Японии, маленький снимок «Мэрицелла», рисованный плакат Боба Дилана с психоделическими разноцветными волосами, и полудюжина самодельных табличек с надписями, сделанными чёрным маркером на линованной бумаге, наподобие «Ты уже собираешься сдаться?» и «Когда дела пойдут плохо…» На столе стоял маленький американский флаг с золотой окантовкой – подарок от кого-то из прихожан моего отца, когда я ещё находился в рядах морской пехоты.

Прежде чем закончить чтение, я выпил ещё несколько рюмок виски. Обычно я не спал до тех пор, пока алкоголь и усталость не лишали меня возможности держать глаза открытыми. Когда я их закрывал, меня ждали кошмары: старуха на рисовом поле, маленький мальчик с гранатой на переполненном рынке в Хойане, старик на барьерном острове со связанными за спиной руками.

5

– Синхронное плавание? – почти воскликнул я. – Ты гонишь. Чёрт возьми, я же бывший сержант морской пехоты. Ты хочешь, чтобы я плескался в воде под Моцарта?

– Не будет никакого Моцарта, – возразил Барт. – Мы собираемся выступать под «Стриппера». Комедийный номер. Давай Билл, оторвёшься немного. Ты всё время такой серьёзный. Это будет весело. Только подумай: впервые мужчины заменят женщин в синхронном плавании. Это войдёт в историю!

– Ты ведь не шутишь, я прав?

– Конечно. Соглашайся. Это будет весело.

– По-моему, это как-то глупо, – сказал я.

– Давай, – настаивал Барт. – Повеселишься.

Мы сидели в комнате Барта в общежитии Уортон. Был вечер пятницы, примерно середина ноября. Каким-то образом я сумел сдать все промежуточные экзамены, и мы с Бартом праздновали это дело. Он был студентом-медиком из Висконсина, выпускником, хотя мы были одного возраста.

Я познакомился с ним в первую неделю занятий. Мы оба изучали введение в антропологию, и как-то раз после занятий Барт остановил меня у входа.

– Ты ведь новичок, я прав? – спросил он.

– Да.

– Меня зовут Барт Льюис, – сказал он, протягивая руку.

– Я – Билл Эрхарт.

– Я просто хотел узнать. Мне нужен тренер для футбольной команды, – объяснил он, – и я подумал, может, тебе это будет интересно. Так ты сможешь получить зачёт по физре и это в тысячу раз круче, чем ходить на занятия.

Я подумал, как, блин, я выгляжу со стороны, что кто-то просит меня стать тренером. В старших классах школы тренерами становились ботаники, недотёпы, парни, которых не взяли в команду. Я не мог понять, смеяться мне или дать этому парню по башке. Но сказал только:

– Мне не нужно ходить на физру.

Барт выглядел озадаченным, будто пытался понять, каким таким физическим недостатком я обладаю, что меня освободили от физкультуры.

– Не нужно? – спросил он.

– Нет, – сказал я. Казалось, будто он ждёт какого-то объяснения.

У меня не было желания объяснять, но он просто продолжал стоять, поэтому я, наконец, произнёс: – У них тут такое правило: ветеранам не нужно ходить на физкультуру.

– О, так ты ветеран, – тихо произнёс Барт.

– Не знаю, почему у них такое правило. Тут не так уж много ветеранов. Но такое вот правило. В любом случае, зимой я собирался записаться в команду по плаванию – это перекрывает надобность ходить на физру.

– О, ты тоже пловец? – спросил Барт, и его лицо просветлело. Он больше не заговаривал о том, что я ветеран, и я с облегчением оставил эту тему. – Эй, это будет весело. Тебе понравится. У нас отличный тренер – Джейми Макадамс. Единственный в своём роде. Увидишь, что я имею в виду.

– Льюис, – произнёс я теперь, – ну ты кадр. Ты специально достаёшь меня или ты действительно такой дебил? Сначала ты просишь меня стать долбаным тренером, а сейчас хочешь, чтобы я напялил пачку и стал балериной.

– Ну, – усмехнулся он, – так ты согласен? Мы с Барни сделаем это с тобой или без тебя.

– Ладно, хрен с вами, – сказал я, удивлённый тем, что согласился.

– Отлично! – Барт засиял и хлопнул меня по плечу. – Эй, хочешь дунуть?

– Конечно, почему бы нет.

Он встал и заткнул щель под дверью свёрнутым полотенцем, затем сел обратно за свой стол, скрутил косяк, поджёг и передал мне. Я глубоко затянулся и передал назад, стараясь выглядеть как заправский травокур.

– Зачем ты суёшь под дверь полотенце?

– Наверное, по старой памяти. Тут всё ещё есть люди, которые могут возбудиться по этому делу. Ты баловался этим в Наме?

– О, да, – ответил я, кивая. – О, да. Там отличная шмаль. Прямо с куста. К тому же дешёвая. Растёт там, как одуванчики. Старые мама-саны¹³ постоянно ходили со здоровенными косяками во рту. Когда не упарывались орехами бетеля. Укуренные мама-саны, – рассмеялся я. – Думаю, для них это единственный способ справиться со всем этим дерьмом, которое там творится.

Я не сказал Барту, что за последние два года курил всего полдюжины раз или около того. Пару раз в Контхиене, на этом пустынном, залитом дождём куске грязи в демилитаризованной зоне, где мы тридцать три дня жили в ямах вместе с крысами, пока северовьетнамские артиллеристы использовали нас в качестве мишеней, и ничего нельзя было поделать, кроме как сидеть и ждать, надеясь, что ни один снаряд не накроет нас, как произошло с Фальконе и Стемковски. Однажды летом 1968 года, когда я был дома на побывке прежде, чем снова отправиться за океан, я поехал в Бостон, повидаться со старым школьным знакомым, но вместо этого провёл три дня, упиваясь «Чёрным русским», и чуть не загремел в изолятор, потому что бармен сказал, что я несовершеннолетний и ему плевать, сколько у меня нашивок и сколько войн я прошёл, на что я попытался огреть его барным стулом. А летом за год до этого, в Перкази, сидя с парой друзей, которые, казалось, так отдалились от меня, что трудно было поверить, что мы когда-либо знали друг друга, не говоря уж о том, чтобы расти вместе, и пыхтя трубкой, сделанной из настоящей винтовки, с чашей в казённике, затягиваясь через ствол на тот же манер, как Кэллоуэй приложил губы к тому сорок-пятому калибру; потом они уехали за миром и любовью на Вудсток, а я покинул Америку в третий раз менее чем за два с половиной года, в этот раз направляясь в Англию и к «Мэрицеллу».

– Переживаешь из-за лотереи? – спросил я, имея в виду план Никсона превратить старую систему призыва в лотерею.

– Ясен хрен, – выпалил Барт. – Я думал, что у меня будет студенческая отсрочка до конца медицинской школы. К тому времени война должна была бы закончиться. А теперь даже не знаю. Хочу попытаться получить отсрочку по идейным соображениям. Надо было сделать это раньше, но это такая морока, да и не было особой надобности.

– Ты что ли уклонист? – спросил я.

– Ну, я не могу представить себя ни в одной войне. Не думаю, что смогу убить кого-нибудь.

– Ты удивишься, на что способен, когда на кону твоя жизнь, – сказал я.

– Нет, я бы не смог, – сказал Барт, мотая головой. – Я знаю.

– Откуда ты на хрен знаешь? – резко спросил я. – Ты ничего не знаешь, пока не окажешься там.

– Ну, я не собираюсь это выяснять, – ответил он. – Хочешь пива?

– Ага.

– Я бы сошёл с ума.

– Нет, не сошёл бы, – парировал я, тыча в него пальцем. – Ты бы попытался выжить. Ты бы сделал всё необходимое, чтобы выжить. Так бывает, даже если ты этого не хочешь. Это запрятано глубоко внутри. Тысячи лет – миллионы лет. Инстинкт самосохранения. Мозг просто включается в работу. Это происходит бессознательно.

Но говоря это, я всё ещё сомневался. Разумеется, сам я убивал, чтобы выжить. Того солдата СВА, с которым почти столкнулся в заброшенном здании в Хюэ во время Тетского наступления¹⁴. Вьетконговца, который устроил засаду на Мэлони, Родденбери и меня, попавшего в первую мою настоящую перестрелку. И остальных. Даже ребёнка с гранатой – Господи, он бы разнёс мои внутренности по всему Хойану, если бы я не выстрелил.