И это случилось. В выходные в середине ноября Карен прямо спросила меня:

– Кто такая Дениз?

О, Иисус всемогущий, подумал я.

– Просто друг, – сказал я. – Вот и всё. У меня не может быть друзей женского пола? У тебя же есть друзья мужчины, разве нет?

– Эми Стэнли сказала Марте, что ты с ней спишь, – сказала Карен.

– Это ложь, – ответил я.

– Ты водил её на спектакль, не так ли?

– Я взял билеты до того, как узнал о твоей поездке в Вирджинию. Что я должен был делать, выкинуть их?

– Ты покупал ей розы? – спросила она.

– Ну, да, но это не то, на что похоже. Она отредактировала для меня одну работу, которую нужно было быстро сдать. Она не взяла денег, так что я купил ей цветы. Вот и всё.

– Эми говорит другое, – сказала Карен.

– О, Боже, я никогда не нравился Эми Стэнли, – возразил я. – Чёрт её знает, почему, но это правда. – Так и было. – Она просто пытается нас поссорить, вот и всё. – Скорее всего, это тоже было правдой. Я сильно сомневался, что Эми пеклась о благополучии Карен. Она была злобной особой, которая уже наговорила Дениз столько лжи обо мне, что хватило бы набить ею целую фуру. Проблема заключалась в том, что, по крайней мере, в этом случае она говорила правду – или достаточно правды, чтобы мне стало очень жарко. – Котёнок, я люблю тебя, – сказал я. – Кому ты поверишь, мне или Эми Стэнли?

Какое-то время это срабатывало, но всё уже находилось на грани, и я это знал. Особенно когда Марта схватила меня за шкирку и предупредила, что мне лучше не причинять вреда её сестре. «Не буду, – серьёзно сказал я. – Не буду. Угомонись Марта, у нас всё по-настоящему». Господи, мне нужно было немедленно выпутаться из этого.

Затем, однажды ночью, когда Карен осталась со мной, позвонила Дениз. Она была в слезах, и настаивала, чтобы я поговорил с ней прямо сейчас.

– Что, ночью? – спросил я. – Нельзя ли подождать? Тут Карен. Что случилось?

– Билл, прошу! Мне сейчас же нужно увидеться с тобой.

Поэтому я сказал Карен, что свортморское КГБ должно быть опять достаёт Дениз – Эми и Марта уже несколько раз были довольно грубы с Дениз – и я должен пойти и посмотреть, что случилось, скоро вернусь.

Я на самом деле думал, что проблема в этом. Но оказалось, что Дениз очень расстроилась из-за того, что решила больше не быть двуличной с Типпи и ей придётся прекратить встречаться со мной. Что я мог сказать?

– Хорошо, Дениз, – ответил я. – Если ты этого хочешь, полагаю, пусть так и будет. – Я знал, что так или иначе это закончится. Такой вариант был не хуже остальных. Я пошёл в свою комнату, чувствуя прилив бодрости, испытывая облегчение от того, что этот клубок наконец распутался, и что я выбрался из этого, не обжегшись.

Но когда я вернулся, Карен уже не было. «О, Господи ты боже мой, что теперь?» – подумал я. У меня ушёл час, чтобы отыскать её, и оказалось, что она сидела в комнате Дениз. «Как, блин, Карен попала туда, – подумал я, – Какого хрена тут происходит?» Но я понимал, что для меня с этого момента всё кончено. По виду Карен было совершенно ясно, что Дениз была с ней полностью открыта и честна – не понимая, что девятнадцатилетняя католичка и недавняя девственница не готова столкнуться с правдой, только правдой и ничем, кроме правды, – особенно, после того, как я лгал ей последние две недели. Карен выглядела совершенно измученной. Её глаза покраснели, а кожа стала бледной. Я чувствовал себя так, будто только что проглотил якорь.

– Лучше оставлю вас одних, – сказала Дениз, встала и ушла.

Боже, не оставляй меня здесь наедине с ней, хотелось мне закричать. Я понятия не имел, что может последовать дальше, но не хотел этого выяснять. Карен просто сидела, казалось, целую вечность. Она тряслась, как листок на осеннем ветру. Она не смотрела на меня. Я встал на колени перед ней и несколько раз пытался заговорить, но слова застревали в горле. Получалось только хрипеть. Будто я три дня просидел без капли воды.

Наконец, Карэн медленно встала. Прошла к двери, как зомби, и открыла её. Затем, держась за ручку, она повернулась ко мне. Её глаза горели. Это были те же глаза, которые я видел в тот день, когда пытался отметелить Пэм Кейси, те же глаза, которые я видел на лицах вьетнамских крестьян, чью жизнь постоянно делал такой несчастной. Я с трудом мог поверить в то, что видел, или в ту боль, которую причинил. Неужели нет конца тому, на что я способен?

– Ты самый жестокий, самый бессердечный ублюдок, которого я когда-либо знала, – сказал Карэн будто неживым голосом. – Желаю тебе сдохнуть. – Затем она ушла.

55

За неделю до плавательного сезона, и примерно через неделю после того, как Карен и Дениз бросили меня, позвонил спортивный директор колледжа и сказал, что хочет увидеться со мной. Я посмотрел на себя в зеркало. Боже, я выгляжу как сама смерть, подумал я. Я не мылся, не брился и не причёсывался с той самой ночи в Пэррише, и по большей части питался солёными крендельками и дешёвым вином. Я привёл себя в порядок и спустился к спортивному манежу.

– В чём дело, мистер Стивенс? – спросил я, войдя в кабинет директора.

– Садись, Билл, – ответил он, указывая на кресло напротив стола.

– Итак? – спросил я, садясь.

– Джейми Макадамс не вернётся в этом году, – сказал он.

– Что? О чём это вы?

– В этом году Джейми не будет заниматься тренировками.

– Что? Почему? – спросил я. – Что вы такое говорите?

– Ему не позволяет здоровье, – ответил Стивенс. – Для него это слишком утомительно.

– Кто сказал? – спросил я. Да, прошлой зимой у Джейми случился лёгкий сердечный приступ, вынудивший его пропустить несколько недель. Но он вернулся до окончания сезона, и не выказывал никаких признаков того, что собирается завязать. – Кто сказал, что ему не позволяет здоровье? – снова спросил я. – Он сам так сказал?

– Скажем так – это было общее решение.

– Что это значит, «скажем так»?

– Мы все решили, что так будет лучше для Джейми…

– Кто «мы»? Что вы тут пытаетесь провернуть?

– Мы ничего не пытаемся провернуть, Билл. Джейми уже не молод…

– Хотите сказать, что отпускаете его в вольный выгул…

– Послушай, Билл, это не…

– Человек отдаёт вам тридцать шесть лет своей жизни, а потом, когда он становится слишком стар для вас, вы просто выставляете его за дверь!

– Билл, всё не так, – ответил Стивенс. – Будь благоразумен…

– Благоразумен? – Я почти закричал. – Я не хочу быть благоразумным. Я хочу знать, что тут чёрт возьми происходит. Чьё это было решение, почему оно принято, и почему я узнаю об этом за неделю до тренировок?

– Вот твой новый тренер, – сказал Стивенс, игнорируя мои вопросы и протягивая мне резюме. Его лысый череп блестел от пота. Я быстро взглянул на резюме.

– Какого хрена, мистер Стивенс, этот парень ещё ребёнок. Он никого не тренировал, кроме летней возрастной группы. Вы должно быть шутите!

– Мы его проверили, – сказал Стивенс, – и решили, что он отлично подходит…

– Проверили, да? Полагаю, с той же тщательностью, с какой расправились с Джейми. Вы не говорите мне всей правды, мистер Стивенс.

– Значит так надо, Билл, – ответил Стивенс. Он явно старался звучать твёрдо. – С таким же успехом ты можешь просто принять это. Я рассчитываю на тебя, как на капитана команды, что ты поможешь новому тренеру освоиться, а команде привыкнуть к нему. Это часть твоей ответственности.

– Да у вас, блин, крыша поехала, – сказал я, отбрасывая резюме и вставая. Стивенс удивлённо уставился на меня. Я крепко задумался над тем, чтобы перегнуться через стол и попытаться выдавить из него несколько прямых ответов, но в итоге передумал и повернулся к двери.

– Одну минуту, Билл…

Я вышел. Какой смысл заниматься плаванием без Джейми? Они увольняют достойных, подумал я, и оставляют информаторов ФБР.

Неделю спустя в моей комнате появилась Дениз. Я не видел её с той ночи в Пэррише. Как только она вошла, то сразу же ударилась в слёзы.

– Я просто не могу находиться в стороне, – рыдала она. – Я не могу так жить.

Я ничего не мог с собой поделать. Я неоднократно звонил Карен, но она отказывалась даже подходить к телефону. Мои фотографии, которые я ей подарил, вернулись по почте несколькими днями ранее – без записки, без обратного адреса. Я заключил Дениз в объятия и крепко прижал к себе.

– А как же Типпи? – спросил я.

– Я не знаю, – ответила она. – Я не знаю.

Во время рождественских каникул я подвёз Резвого Фредди до его дома в Майами, потом несколько дней провёл со старым школьным приятелем в Форт-Лодердейл. Мне нравилась Флорида. Мне нравилось тепло. На предыдущие каникулы я тоже ездил туда. Однако, в этом году, поездка во Флориду стала поводом провести несколько дней с Дениз в её доме в Чарльстоне, Южная Каролина.

Когда я ехал на север из Форт-Лодердейла, я впервые услышал по радио, что Никсон направил большие бомбардировщики В-52 Командования стратегической авиации на Ханой. «Итак, ублюдки наконец-то собираются это сделать», – сердито подумал я, вспоминая совет генерала Кертиса Лимэя во время правления Джонсона о том, что США должны вбомбить Северный Вьетнам обратно в каменный век. «Хер там, мир близок, – подумал я. «Поганые ублюдки! – крикнул я в окно машины. – Вы все безумны! Просто ёбнутые!»

Я добрался до дома Дениз вечером. Первое, что она сказала:

– Едет Типпи.

– Что?

– Он позвонил утром, – объяснила Дениз. – Сегодня он привезёт лодку в Чарльстон. Будет здесь около двух ночи. Я звонила тебе в Форт-Лодердейл, но ты уже уехал.

– О, какого хера, Дениз?

– Я не знала, Билл. Честно, я не знала, что он будет здесь.

– Надолго?

– Я не знаю.

– Значит мне придётся уехать, да? Господи Иисусе.

– Извини, Билл. Пожалуйста, не сердись на меня. Я заглажу вину, когда мы вернёмся в колледж. Обещаю.

Было трудно сердиться на Дениз – по крайней мере, продолжать сердиться. Она была маленькой и хрупкой, как фавн, и казалась такой уязвимой.

– Когда ты примешь решение, Дениз? – спросил я.

– Я не знаю, Билл, – ответила она, её голос почти надломился. – Не знаю, что делать. Я люблю тебя. – Она обняла меня и поцеловала в шею.

– Я тоже люблю тебя, малышка, – сказал я. – Ты просто не знаешь. Просто не понимаешь.

К полуночи я снова ехал на север. Я подумал о бомбардировщиках В-52, обрушивающих огонь и разрушения на Северный Вьетнам. Как-то раз в ДМЗ я проснулся посреди ночи от толчков, от которых сильно сотрясалась земля. Я подумал, что это землетрясение, но это были всего лишь В-52. Они летели так высоко, что их не было видно, и бомбы падали без предупреждения. То, что они оставляли после себя, походило на лунную поверхность.

В конце рождественских каникул, в начале января 1973 года, я забрал Дениз из аэропорта Филадельфии. Она бросилась в мои объятия, уткнувшись лицом в мою шею. Она сияла, что-то щебетала, как школьница, почти ликовала. Мы провели в постели двенадцать часов.

Во время семестровых каникул в конце января Дениз снова летала домой на несколько дней. Я снова забрал её в аэропорту Филадельфии. Она была встревоженной и отстранённой. Я сразу это почувствовал. Что случилось, гадал я.

– Что случилось? – спросил я, когда мы ехали назад в колледж.

– Я больше не могу спать с тобой, – сказала она. – Я не могу так поступать с Типпи.

– Господи, а что на счёт меня?

– Я не могу.

– Они подписали парижские мирные соглашения, – сказал Майк Моррис, заглянув однажды днём ко мне в комнату в конце января. Он брал два семестра отпуска и только что вернулся в колледж после годичного отсутствия.

– Да-а, ура, – произнёс я. – Единственная причина, по которой северовьетнамцы подписали их, это потому что мы вынудили их при помощи рождественских В-52. Украсили ёлки бомбами и напалмом. Вот вам и рождественская песнь.

– Сегодня в городе звонили церковные колокола, – сказал Майк. – Ты можешь в это поверить?

– Колокола? На кой чёрт? Эти люди сражаются уже двадцать восемь лет, чел. Движению за независимость принадлежит семьдесят пять процентов всего Вьетнама…

– Я знаю, знаю.

– Они избавились от американского военного присутствия в Южном Вьетнаме, вот и всё. Но они всё ещё должны избавиться от Тхиеу. И ты можешь смело спорить на свою сладкую задницу, что Никсон и Киссинджер не собираются бросать его сейчас.

Майк только посмотрел на меня и пожал плечами.

– Мне кажется, я беременна, – сказала Дениз.

– Беременна? – спросил я.

– И думаю, он твой. – Несмотря на её решимость больше не спать со мной, мы продолжали видеться – и закончилось это тем, что мы переспали ещё несколько раз в течение зимы. Мне была ненавистна мысль о Типпи, и я ненавидел свою несдержанность, но больше всего на свете я ненавидел свою пустую кровать. Каждый раз, когда она говорила «да», это означало, что следующие несколько часов я не буду один.

– И что ты собираешься делать? – спросил я. Она не ответила. – Дениз, выходи за меня.

– Я не могу. Я просто не могу.

– Ты хочешь сделать аборт?

– Я не смогу так поступить, Билл.

– Что же, чёрт возьми, ты собираешься делать?

– Скажу Типпи, что ребёнок от него.

Однажды днём, неделю спустя, в конце марта, я вернулся в общежитие после занятий и увидел телефонное сообщение, приклеенное к двери моей комнаты. Оно было от Дениз. «Плотину прорвало», – говорилось в нём.

В начале апреля Ричард Никсон дал обед в Белом доме для пятисот или около того американских военнопленных, только что вернувшихся в Соединённые Штаты из Северного Вьетнама. Это было в новостях. «Посмотрите на этих людей, – подумал я, – довольные, как собаки, будто Никсон оказал им услугу». Что получают остальные три миллиона? Почему он не устраивает обед для всех парней, гниющих в ветеранских больницах? Почему мы не получаем пожизненные абонементы на футбольные матчи «Редскинс»?