– Им ничего не нужно, – сказал Джим. – Они уже получили то, что хотели. Заголовки на передней полосе по всей стране: «Сумасшедшим ветеранам Вьетнама предъявлено обвинение». Им ничего не нужно доказывать.

– Нет, дело не только в этом, – добавил Пол. – Посмотри, когда пришли обвинения – две недели спустя после того, как Уотергейт попал в новости. Никсон пытается отвлечь внимание от своего собственного преступного заговора, закрыв нас.

– Ладно, ладно, хорошо, – сказал я, поднимая руки вверх. – Я знал это. Я, блядь, так и знал. Просто хотел услышать это от тебя, вот и всё. Боже.

Мы сидели за столом на кухне Джима Беста в Бруклине. Был сентябрь 1972 года. Джим, с которым я познакомился в прошлом году на различных антивоенных мероприятиях, был одним из основателей организации Ветераны Вьетнама против войны. Я заехал к нему перед возвращением в Свортмор на последний год, и мы говорили о процессе по делу о заговоре «Гейнсвильской восьмёрки».

– Погоди минуту, – сказал Джим. – Ты сможешь услышать историю из первых уст. – Он сделал быстрый звонок, и через пятнадцать минут к нам присоединился Пол.

Бывший армейский лейтенант, получивший Бронзовую звезду и Вьетнамский крест за отвагу, Пол Мэйсон был одним из восьми членов ВВПВ, обвинённых двумя месяцами ранее в «заговоре с целью устроить беспорядки во время Республиканского национального съезда с использованием зажигательных бомб, автоматического оружия и запускаемых из рогаток фейерверков». Его арестовали и посадили в изолятор, но освободили под залог до суда. Шестеро из остальных семерых обвиняемых также были ветеранами Вьетнама. Все они были уволены с почётом, и все были членами ВВПВ. Вместе на них приходилась ещё одна Бронзовая звезда, Крест за отвагу, четыре Пурпурных сердца, Крест за выдающиеся заслуги в авиации, и три медали ВВС за службу своей стране. Теперь каждому из них грозило по пять лет федеральной тюрьмы и штраф в десять тысяч долларов.

– Ты знаешь, чьё это дело, не так ли? – спросил Джим. Я покачал головой. – Гая Гудвина, – объяснил он. – Того же козла, который выдвинул обвинения против Фила Берригана и «Харрисбургской семёрки». И то дело было таким же: показания от информатора ФБР – и в том деле это тоже являлось единственным доказательством. – Дело «Харрисбургской семёрки» было связано с предполагаемым заговором с целью похищения Генри Киссинджера. Вердикт был десять к двум в пользу оправдания.

– Он проиграл одно дело, а затем сразу же перешёл к другому, не сбавляя темпа, – сказал Пол.

– В том и суть, – добавил Джим. – Ему не нужно выигрывать. Ему нужны только заголовки. Та же самая схема, которая продолжается со времён процесса «Чикагской семёрки» – с тех пор, как Никсон стал президентом. Всё это часть стратегии Никсона. Дискредитировать антивоенное движение. Расшатать нас. Следить за тем, чтобы заголовки были яркими и свежими. Довести до сведения несогласных, что любой, кто выскажет своё мнение, может стать следующим. Вынудить движение потратить сотни тысяч долларов, пытаясь вытащить невиновных людей из тюрьмы, вместо того, чтобы использовать эти деньги и силы для прекращения войны.

– И кто знает? – сказал Пол. – Может быть, они даже победят, если будут долго пытаться. Всё, что для этого потребуется – это правильные присяжные. Несколько реднеков, любителей помахать флагом – и хана.

– У этого просто нет конца, не так ли? – сказал я. На самом деле это не был вопрос. – Блин, иногда я думаю, где была моя голова, когда я записывался в армию? Знаете, что я написал на обложке блокнота в старших классах? «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя…» Джон Фицджеральд Кеннеди.

– Ага, не спрашивай, – усмехнулся Пол. – Тебе не нужно знать. Вот, что твоя поганая страна может сделать для тебя – попытаться упрятать тебя в тюрьму за осуществление твоего конституционного права на свободу слова.

– Господи Боже. Господи, блядь, Боже! – выкрикнул я, ударив кулаком по столу. – Я ненавижу эту сраную страну!

– Лучше следи за языком, – прошептал Пол, поднимая цветочный горшок, будто проверяя, нет ли в нем подслушивающего устройства.

– Это не смешно, – сказал Джим.

– Нет, сэр, не смешно, – ответил Пол.

– Что дальше? – спросил я.

– Я не уверен, – сказал Пол. – Наши адвокаты пытаются добиться отсрочки разбирательства до окончания октябрьских выборов.

– Думаешь, это важно? – спросил я. – У Макговерна шансов на победу с гулькин хер.

– Я знаю, – ответил Пол. – Но, может быть, часть политической пыли осядет после выборов. Не знаю. Мой адвокат говорит, что оттягивать как можно дольше – это лучшая стратегия.

– Кто оплачивает твои судебные издержки? – спросил я.

И мои расходы на проживание, поскольку меня уволили с работы после попадания обвинительного акта в новости, и никто не хотел меня нанимать. Хороший вопрос.

– ВВПВ пытается собрать деньги для фонда правовой защиты, – сказал Джим.

– Боже всемогущий, – сказал я. – Сначала они заставляют тебя сражаться в их маленькой грязной войне. Затем они пытаются бросить тебя в тюрьму. Это страшно, чел. Это очень страшно.

– Думаешь, тебе страшно, – сказал Пол.

53

– Что ты делаешь? – спросил Роджер.

– О, привет, Роджер, – сказал я не поднимая глаз. – Садись. Я почти закончил.

– Сочиняешь поэму?

– Если бы. Пишу письмо своему конгрессмену.

– О, да? О чём?

– Думаю, Конгресс должен объявить Никсону импичмент, вот о чём, – ответил я.

– Не шутишь?

– Не шучу. Готово, – сказал я, размашисто подписывая конверт. – Отправлю, когда будем на Лонг-Бич. Хочешь сыграть в карты?

– Нет, – ответил Роджер. – Сегодня приятная ночь. Не слишком прохладно. Давай выпьем немного вина и посидим на палубе. Мне нужен свежий воздух.

– Хорошо, – сказал я, хватая пальто. – Вино в рундуке.

Снаружи было прохладно и дул лёгкий ветерок, но гораздо мягче, чем несколькими днями ранее и дальше к северу. Плавание вдоль побережья зимой было сродни шизофрении. В один день ты продираешься сквозь снежную бурю у берегов Вашингтона; пять дней спустя ты мог загорать на ботдеке, пока корабль мягко скользил по каналу Санта-Барбара. Сезоны менялись почти еженедельно.

Через несколько минут мы устроились у дымовой трубы, защищённые от ветра, прижавшись спинами к тёплому кожуху трубы. Единственными звуками были шум ветра, скрежет стали, когда корабль преодолевал лёгкие волны, и ровный мощный гул двигателей глубоко под нами. Я откинулся назад и подставил лицо тёмному небу. Облаков не было, и повсюду мерцали звёзды. Только в Высокой пустыне я видел такое великолепное небо, какое можно увидеть ясной ночью на море. Там были миллионы звёзд. Миллиарды. Млечный путь был таким ярким, что казалось, будто кто-то развернул широкую атласную ленту прямо посреди неба. Из-за качки, если ты смотрел прямо вверх и фокусировался на точке чуть выше трубы, это выглядело и ощущалось так, будто корабль стоял на месте, в то время как над ним весь космос медленно вращался восьмёркой.

– Неудивительно, что древние сочиняли истории о звёздах, – сказал я. – Раньше я никогда не понимал, как они там, наверху, видели медведей, охотников и крабов. Но что видит большинство людей в наши дни, со всеми этими засветами, смогом и загрязнением? Несколько белых точек, вот и всё. А в таком небе ты можешь увидеть всё, что душе угодно.

– Ты видел такое количество звёзд во Вьетнаме? – спросил Роджер.

– Не очень часто, – ответил я, качая головой, чтобы развеять иллюзию, что вместо корабля покачивается небо. – Там всегда где-то вспыхивали сигнальные ракеты. Даже вспышка шестидесятимиллиметрового миномёта на расстоянии мили дала бы достаточно света, чтобы скрыть половину того, на что ты смотришь. Они использовали большие магниевые бомбы, сбрасываемые на парашютах с С-130-х, по пять-шесть за раз. Вереница таких штуковин буквально превращает ночь в день. Нам не очень нравилось ночное время. Это было время Чарли.

– Чарли? – спросил Роджер.

– Вьетконг.

– Ещё вина?

– Ага, – ответил я. – Эй, взгляни! А вот и луна. – Пока мы наблюдали, краешек луны выглянул из-за тёмного края океана. Через несколько минут она поднялась над горизонтом и начала разливаться сверкающей рекой света по движущейся воде. – Лунная река, – сказал я.

– Красиво, да?

– Ты когда-нибудь замечал, что она всегда ведёт прямо к тебе, где бы ты ни был? – спросил я. – Не важно, где ты стоишь, дорога света всегда идет прямо к тебе. Как будто ты можешь шагнуть в воду и пройти весь путь до края мира.

– Я никогда об этом не думал, – сказал Роджер. – Но да, я думаю именно так это и ощущается.

– Мне здесь нравится, Роджер. Это мир, предоставленный сам себе. Иногда мне хочется доплыть до острова Харк – шестьдесят дней в море, вместо двух дней здесь и четырёх дней там.

– Тебе бы это довольно быстро наскучило, поверь мне, – сказал Роджер.

– Я так не думаю. Мне здесь нравится. Никакой суматохи. Я мог бы остаться здесь навсегда, понимаешь? Может быть, и останусь.

Река лунного света начала сужаться по мере того, как луна поднималась всё выше в небо, заслоняя звёзды вокруг.

– Ты правда собрался отправить это письмо? – спросил Роджер.

– Конечно. Почему бы нет?

– Я никогда не писал писем конгрессмену, – сказал он. – Ты думаешь, они действительно объявят импичмент?

– Чёрт, я не знаю. Не понимаю, как этому человеку удалось продержаться так долго. Но я могу надеяться, разве нет? Это забавно, понимаешь? Всё то дерьмо, которое этот долбоёб вытворял за последние пять лет. И если они когда-нибудь его прижмут, то только за какую-нибудь дерьмовую мелкую операцию по прослушке, в которой он даже не нуждался для переизбрания на следующий срок.

– Думаешь, что Уотергейт не так уж важен?

– Нет, он важен. Президент Соединённых Штатов пытается прослушать Национальный штаб Демократической партии, как какой-то обычный преступник. А потом он два года сквозь зубы врёт об этом всему миру. Бросает своих помощников одного за другим на съедение собакам, пытаясь спасти свою собственную задницу. Намеренное препятствие правосудию, сокрытие улик, попытка использования ЦРУ, чтобы помешать расследованию ФБР, стирание записей – это просто грязно, вульгарно и гнусно. Вся эта история – сплошная грязь. То, что можно ожидать от третьесортного политикана из Южной Филадельфии. Но тут президент Соединённых Штатов Америки. Конечно, это важно. Он сделал так много других вещей, гораздо худших, чем всё это уотергейтское дерьмо. Боже, это так чертовски иронично, что я не знаю, смеяться мне или плакать.

– Выбор за тобой, – сказал Роджер.

– О, я сделаю свой выбор. На данный момент меня не очень волнует, за что они прижмут его, главное, чтобы это случилось. Я бы отдал свою левую руку, чтобы увидеть импичмент этого сукиного сына. Чёрт, я бы отдал обе руки, чтобы увидеть его за решёткой. Там ему и место. Им всем там место. Его вице-президент оказывается вымогателем. Его генеральный прокурор – лжесвидетелем. Его госсекретарь имеет наглость принять Нобелевскую премию мира в разгар войны.

– Киссинджер?

– Ага. Ты не знал?

– Нет.

– В прошлом году, после подписания этих фиктивных парижских мирных соглашений, Нобелевский комитет присудил премию мира Киссинджеру и Ле Дык Тхо, переговорщику из Северного Вьетнама. И у Киссинджера действительно хватило наглости принять её.

– А второй не принял? – спросил Роджер.

– Нет. Он только сказал: «Эй, вы все психи. Эта война ещё не окончена». Вот это достойно, чел. А у Соединённых Штатов Америки нет собственного достоинства. Ни капли. Меня от этого тошнит.

– Тебе действительно не всё равно, да? – спросил Роджер.

– По поводу чего?

– По поводу Америки.

– Нет, больше нет. Это больше не моя страна. Никогда не была – просто мне потребовалось некоторое время, чтобы понять это, вот и всё.

– Зачем тогда ты хочешь отправить письмо конгрессмену? – спросил Роджер.

– Дай-ка ещё вина, а?

54

В тот день, когда Генри Киссинджер объявил, что мир не за горами, я готовился выступить с чтением своих поэм в «Рэтскеллере», который находился в Студенческом центре Тарблс. На чтение были приглашены пять-шесть студентов. До этого я только раз выступал на публике и очень нервничал. В тот день в октябре 1972 года я сидел в своей комнате в Уортоне, пытаясь решить, что читать, когда в дверь просунул голову Дэйв Картер.

– Слышал новости? – спросил он.

– Нет. Что случилось?

– Война почти окончена, – сказал он.

– А?

– Киссинджер сегодня объявил об этом. Они вот-вот подпишут соглашение в Париже.

– Ты так думаешь? – спросил я. – Поверю, когда сам увижу. Болтовня ничего не стоит.

– Ну, это хоть что-то.

– Посмотрим.

Мне было жаль, что мы с Дэйвом больше не соседи. Несмотря на то, что мы с ним были очень разные – я на пять лет старше, и кроме плавания и любви к литературе и поэзии, у нас было не так уж много общего, – он мне нравился, и мне нравилось делить с ним жильё. Но правила выбора были таковы, что в итоге мы оказались бы в двухместной комнате, а я не хотел ни с кем жить в одной комнате. За три года в морской пехоте мне с лихвой хватило отсутствия уединения. Так что в свой последний год я поселился в одноместной комнате в Уортоне, а Дэйв жил в двухместной комнате с другим пловцом-второкурсником в Хэллоуэлле.

Возможно, это было и к лучшему, по крайней мере, для Дэйва. В тот единственный раз, когда он накурился со мной прошлой весной, всё закончилось тем, что он отрубился в ванной. Я нашёл его распростёртым на полу, бубнящим что-то об аэропорте Филадельфии, и с большой шишкой на лбу от удара о что-то твёрдое при падении. Наверное, о писсуар. Ни писсуар, ни голова Дэйва не получили каких-либо необратимых повреждений, но это напугало нас обоих.

– Ты сегодня читаешь в «Рэт»? – спросил он.