– Эй, Билл, – вдруг шепчет Морган, – там какое-то движение.

– Где? Ничего не вижу.

– На земле, прямо перед теми деревьями на лесополосе, примерно на час, – говорит он, указывая вперёд и немного вправо.

– Ты уверен? Я не могу… да, да! Там что-то есть, не могу точно сказать… кажется, три или четыре. Господи! Ролли, на десять часов!

– Так, блядь, точно! Посмотри на них – должно быть тридцать-сорок! Эй! Пссс! Подъём, – хриплым шёпотом рычит Морган. – Подъём, ёп вашу мать. Эй, парни, нас сейчас накроют!

Теперь они уже ползут по песку на животах, укрываясь за низкорослыми кустами и плавными изгибами рельефа – выемками, которые не заметишь и при свете дня. Очевидно, они знают, где мы находимся, но, похоже, не в курсе, что мы их засекли. Сержант Сигрейв, старший разведчик, спокойно берёт на себя командование. Теперь все проснулись, выдвигаются на огневые позиции, проверяют патроны и гранаты, ждут.

– Не стрелять, – шепчет Сигрейв. – Не стрелять. Дайте им подойти поближе.

Господи, они не подозревают, что мы их засекли. Они не стреляют. Они не встают и не бросаются в атаку. Они просто продолжают медленно продвигаться вперёд, как улитки. Они думают, что нападут на нас, но они идут – нет, крадутся – прямо в засаду. Внутри меня всего трясёт – такое чувство я испытывал перед заплывом, когда был ребёнком, стоя на стартовой тумбе на соревнованиях по плаванию, согнувшийся и готовый к прыжку после выстрела стартового пистолета.

Их было, должно быть, не меньше сорока – маленькие тёмные фигуры, крадущиеся по светлому песку. Нас всего девять человек, но у нас есть преимущество: мы скрыты и осведомлены, а они думают, что готовы, но они не готовы к тому, что мы с ними сделаем.

– Не стрелять, – продолжает шептать Сигрейв снова и снова, мягко, почти нежно, как колыбельная или рука, поглаживающая нервничающую лошадь. – Ждите, пока они не нападут. Не стрелять. Не стрелять.

Один из них вскакивает, кричит и машет винтовкой над головой, и все они с криками вскакивают и открывают огонь, но как раз в этот момент стреляет стартовый пистолет, Сигрейв кричит: «Огонь!» Пловцы прыгают со своих тумб, мы все открываем автоматический огонь, застигая их врасплох, воздух мгновенно наполняется шумом и трассирующими пулями, пороховым дымом, визгом, воплями, и они начинают падать, как мешки; мы почти не ведём ответного огня – это блядский тир, мы крошим их на куски и всё заканчивается через несколько минут.

Мёртвая тишина. Через некоторое время мы выходим на песок и начинаем проверять тела – мы радировали об этом и теперь над нами разрываются осветительные снаряды 81-миллиметровой миномётной батареи в батальоне, освещая всю площадь, и – бог ты мой! Боже мой! Это всё дети! Чёртовы дети – маленькие девочки и мальчики – девяти-десяти лет от роду. Обычные дети! И все они вооружены однозарядными винтовками двадцать второго калибра. И они все мертвы. Все до единого. И я рыдаю. А Дэйв Картер стоит в дверном проходе тёмной комнаты: «Эй, Билл! Эй, Билл! Проснись. Тебе приснился кошмар. Всё хорошо».

Только тут не было ничего хорошего. Неделями мне снился один и тот же сон. Сначала это случалось раз в две недели или около того, но, пока шла весна, сон повторялся всё чаще. Сейчас он снился каждые пару ночей, иногда по две-три ночи подряд. Я был на взводе. Мне всегда снились кошмары – с тех пор, как я покинул Вьетнам, – но никогда ничего подобного. Это в голове не укладывалось. Это были дети. Всегда дети. Весенний семестр третьего курса подходил к концу, и стремительно приближались итоговые экзамены, но я не мог работать, не мог спать, едва мог держаться на ногах. Днём я стал принимать «спиды», чтобы не заснуть, затем курил тонну марихуаны, пытаясь вырубить себя ночью. Этот круг становился всё более порочным.

51

– Мне пришлось разорвать контракт, – сказал я. – Я бы ни за что не смог заниматься этой работой. Ночные кошмары сводили меня с ума, чел, а до начала работы было ещё целых три недели.

Ещё в конце марта я подал заявление на работу вожатым в лагерь в Поконосе. Это казалось развлекухой – восемь недель в горах, без телефона, без газет, просто красивая природа и куча энергичных детей. Мне нравятся дети. Единственной вакансией, которая у них была свободна на то время, была должность инструктора по стрельбе. В морской пехоте я был экспертом по стрельбе. Блин, подумал я, это я могу. Так что подписал контракт. Тогда-то и начались кошмары.

– Как отреагировал директор лагеря, когда ты ему рассказал? – спросил Аллен.

– Ну, ему это не очень понравилось. Не думаю, что он имел хоть малейшее представление о том, что я ему говорил. Но я не оставил ему особого выбора. Я просто не мог пройти через это, вот и всё. Видишь ли, у меня никогда не было времени подумать над этим, пока я не устроился на работу. Над тем, чтобы провести связь между Вьетнамом и… – я замолчал, пытаясь объяснить то, что чувствовал интуитивно. – В общем, между Вьетнамом и обучением детей стрельбе. Ты понимаешь, что я имею в виду? Всё наше культурное очарование оружием, насилием и воинской славой. Как тогда, когда я записался в армию: я ни черта не знал о войне, но у меня были всевозможные ложные представления о ней, и в основном я думал, что буду заниматься хорошим делом. О, разумеется, кого-то могут убить, но это же война, правда? И вообще, я никогда в жизни не видел мёртвого человека, и ни черта не понимал, что это значит. Откуда я взял эти идеи? Откуда они пришли? Я же не сам их придумал. Так или иначе меня этому научили. Взять к примеру все эти мультфильмы, которые ты смотришь в детстве. Попай всегда вырубает Блуто. Дорожный бегун всегда разносит Вилли И. Койота динамитом. Сильвестра всегда рвёт в клочья какая-нибудь собака. Это страшные вещи, а ты просто сидишь и смеёшься над этим. О, это же просто мультики, правда? Ты скажешь, что они никак не влияют. Кто великие легенды американской истории? Уайатт Эрп. Дэви Крокетт. Джордж Армстронг Кастлер – Господи, этот человек был массовым убийцей, а его практически канонизировали.

Аллен просто слушал и кивал головой. Я хлебнул пива. Помимо Джейми Макадамса, Аллен Уильямс был единственным не студентом и взрослым человеком в Свортморе, с которым я мог общаться. Я не понимал, что он забыл в таком месте, но он был одним из деканов. Впервые я встретил его два года назад в студенческом центре Тарблс во время фурора, вызванного вторжением в Камбоджу, и с тех пор мы иногда встречались и выпивали. В основном я разглагольствовал, а он слушал. Он был хорошим слушателем. В этот раз я попросил его обмыть со мной решение не ехать в лагерь. Было начало июня 1972 года, и мы сидели в баре «Гринс» в Мортоне, соседнем со Свортмором городке.

– Знаешь, Аллен, я до сих пор вспоминаю то Рождество, когда получил в подарок игрушечный автоматический пистолет сорок пятого калибра. У него была кожаная кобура военного образца с тиснением КМПСШ на клапане. Я был так им горд, что выбежал на улицу продемонстрировать при первой же возможности. Мне было восемь или девять лет. А самым восхитительным подарком на Рождество из всех, которые мне дарили, был пластиковый пулемёт тридцатого калибра. Пулемёт! Тренога, звукоизлучатель на батарейках, мигающий красный ствол – всё работает. Подарок на Рождество, чёрт возьми. День рождения князя Мира. А мой отец – священник! Моим родителям никогда не приходило в голову, что в этом есть что-то неуместное. Но они хорошие люди. Ни разу не милитаристы, не фашисты или тому подобное. Чел, это настолько распространено, что никто даже не осознаёт этого.

– Что ты предлагаешь с этим делать? – спросил Аллен.

– Я не знаю. Это угнетает. – Я сделал ещё один глоток пива. – Что я не собираюсь делать, так это учить десятилетних детей стрелять из винтовки. Чел, я рад, что выпутался из этого. Не верится, каким же тупым я могу быть. Фатальный идиотизм. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь – это не что иное, как выпутывание из собственных глупых ошибок.

– Ты довольно строг к себе, нет?

– Едва ли, – ответил я. – Готов для ещё одного пива? – Аллен осушил свою кружку, и я показал бармену два пальца.

– Так что ты собираешься делать этим летом? – спросил Аллен.

– Пожалуй, найду работу на несколько недель, затем снова поеду на запад. Ты знал Барта Льюиса? – спросил я.

– Знакомое имя, – ответил он.

– Выпустился в 1970 году. Сейчас он в медицинской школе. В общем, летом он будет в какой-то клинике в Денвере. Хочет, чтобы я приехал и сходил с ним в поход. Думаю, поеду. Попутешествую немного. Просто потусуюсь, понимаешь?

– Планируешь вернуться осенью?

– Да, типа того, – ответил я. – Зашёл уже так далеко. Можно дойти и до конца. По крайней мере, это даст мне ещё один год, чтобы понять, что делать дальше.

– Какие у тебя варианты? – спросил Аллен.

– Чёрт, я не знаю. Я бы убрался к чёртовой матери из страны, если бы знал, куда двигаться. Подумывал отправиться в Швецию или Данию, но не знаю языка. Да и чем я буду там заниматься? Наполнять мешки песком? Чистить винтовки? С Австралией такая же фигня. Я даже написал в австралийское посольство. Если у тебя есть какие-то особые навыки – врача, инженера, трубопроводчика, хоть что-то полезное – они с радостью примут тебя. Но я? Степень бакалавра по английской литературе в Свортморском колледже и три года в армии? Полагаю, если только охотником на кенгуру. Или читать Шекспира валлаби. Вот и всё. Не знаю, что, чёрт возьми, собираюсь делать. В основном мне просто хочется, чтобы следующие сорок или пятьдесят лет прошли побыстрее.

– Ну, может быть, всё не так плохо, как кажется, – сказал Аллен. – Ты что-нибудь придумаешь.

– Я так и твержу себе, но не вижу себя ни в чём. Я пытаюсь представить будущее, но в нём ничего нет. Только чёрная дыра со мной в центре.

– Что ж, тогда, возможно, у тебя есть время для ещё одного пива? – сказал он.

– Это можно. Я не умею петь, а танцпол закрыт. – Бармен принёс ещё две кружки пива. – Аллен, почему колледж не уволил тех тварей, которые «стучали» в ФБР? То, что они делали, – это вопиюще. Но чтобы колледж продолжал их держать – Боже, какого хрена, чел?

– О, они просто выполняли свой гражданский долг, Билл. Нельзя увольнять людей за выполнение своего долга, правда?

– Что?

– Эй, это не моё решение. Ты спросил, почему колледж не уволил их.

– Господи Боже.

– О, это ерунда, – продолжил Аллен. – Ты помнишь, как после Кент-Стэйт в знак протеста позакрывали все колледжи и университеты? А ты когда-нибудь задумывался, почему не закрыли Свортмор?

– Почему же?

– Потому что правление дало Ричарду Крамеру чёткие указания: ни при каких обстоятельствах этот колледж не будет закрыт.

– Но почему?

– Имидж, знаешь ли. Ты знаешь, что за год до тебя ассоциация чёрных студентов захватила здание приёмной комиссии.

– Ага.

– И прямо посреди протеста человек, который был ректором до Крамера…

– Да, да, – произнёс я. – Я всё это знаю. Он умер от сердечного приступа. И что?

– То, что всё это было очень неудобно для правления, – сказал Аллен. Они чувствовали, что колледж остался без контроля, как будто всё разваливалось на части. Ты же знаешь, Свортмор должен быть весь такой величественный, респектабельный, а тут заголовки во всех газетах страны: «Ректор Свортмора умер от сердечной недостаточности, когда чёрные студенты захватили контроль». Члены правления срали кирпичами. Они бы ни за что не допустили повторения подобного. Когда они наняли Крамера, то вызвали его на ковёр и выложили всё начистоту.

– Ты шутишь?

– Нет. О, когда c Камбоджой не получилось, было много других причин для скармливания общественности, но к этому всё и сводилось.

– Иисус, блядь, Христос! У вас есть войска США, вторгшиеся в нейтральную страну, у вас есть американские солдаты, убивающие американских детей на улицах Америки, и всё, что их волнует, это их имидж? И это заведение ещё называется квакерским колледжем, чёрт возьми.

– Квакерским учреждением, Билл, – сказал Аллен. – И главное слово здесь – «учреждение». Учреждения существуют ради самих себя, несмотря на обстоятельства. Они делают всё возможное для выживания, как и все люди. Посмотри, с чего начинало правительство США, и чем оно закончило. Свортмор ничем не отличается. Знаешь, есть много богатых выпускников, которые видят мир не так, как ты. Чёрт возьми, Билл, сенатор Скотт и шагу не сделает, не посоветовавшись сначала с Терри Максвеллом. Питер Холлистер сделал состояние на контрактах с Пентагоном. Такие люди, как он, имеют здесь большое влияние, и в последнее время лезут на стены. Им не нравится отменять внутренние правила. Им не нравятся студенческие общежития. И если бы они могли, то вызвали бы национальную гвардию, побрили всех наголо и отправили в КПОЗ⁸⁹.

– Я уже просто не верю этой долбаной стране. Это повсюду, не так ли? – сказал я.

– Разумеется, я не могу ничего из этого доказать, – добавил Аллен, ухмыляясь и поднимая брови. – В любом случае, я ничего не говорил.

– Прикрываешь свою задницу, а?

– Слушай, я не собираюсь до конца жизни просидеть в Свортморе, но пока что не готов уходить. Ещё по одной на дорожку?

– Хрен ли нет, – сказал я, осушая свою кружку.

52

– Будь откровенен со мной, Пол, я должен знать, – сказал я. – Что происходит?

– Билл, говорю тебе, ты знаешь столько же, сколько и я, – ответил Пол. – Впервые я узнал обо всём этом дерьме, когда федеральные маршалы вручили мне обвинительный акт и увезли в наручниках. Я даже никогда не встречался с четырьмя парнями, с которыми, как предполагается, был в сговоре.

– Посмотри, на чём основано их дело, Билл, – добавил Джим. – Один паршивый информатор ФБР с историей психических расстройств. У них ни хрена нет, и они это знают.

– У них ничего и не может быть, – сказал Пол. – Мы ничего не делали.