– Я, собственно, не знаю, о чём и спрашивать. Да и как бы не хочется совать нос в чужие дела. И я мало что знаю об этом. Я плаваю с 1966 года и никогда не обращал на это особого внимания. Всё это как-то прошло мимо меня.

– Это ещё не закончилось, – сказал я.

Роджер выглядел удивлённым.

– Они разве не подписали какой-то там договор в прошлом году?

– Парижское мирное соглашение⁸? – фыркнул я. – Ты, должно быть, шутишь. – Роджер неловко рассмеялся, ерзая от смущения. – Да, они подписали соглашение, – продолжал я, – но оно не стоит и бумаги, на которой написано, и все, кто подписал его, знали об этом. Война не утихает ни на минуту. Никсон и Киссинджер никогда не собирались сдаваться. Всё, что им было нужно, это предлог для вывода войск, чтобы не казалось, будто нас выгнали. Мы всё ещё посылаем, хрен знает, наверное, миллиарды и миллиарды долларов на оборудование и снаряжение этому поганому диктатору в Сайгоне, Нгуену Ван Тхьеу⁹. И это место всё ещё кишит американскими военными, только теперь они якобы «гражданские», нанятые Сайгоном и «Доу Кемикл Корпорейшн» в качестве «консультантов». Тхьеу не может и шагу ступить без поддержки Соединённых Штатов. Война по доверенности. Больше никаких американских парней, возвращающихся домой в «мешках счастья» к родителям, желающим знать, чего, блядь, ради. А вьетнамцы? Кому, блин, вообще дело до кучки дохлых гуков? Никому в этой богом забытой стране уж точно.

– Боже мой, парень, кажется я слышу легкую обиду в твоём голосе, – сказал Роджер.

– Ничего подобного. Можешь поцеловать свою Большую Десятку на прощанье, сосунок. – Я ухмыльнулся, сметая семёрку и тройку бубновой десяткой.

– Чёрт! Я в это не верю. Смени кассету. Я налью ещё вина. Ты был пьян, когда сделал эту татуировку?

– Многие так думают. Я говорю им, что сделал её прямо перед отправкой во Вьетнам, когда мне было восемнадцать: «Мы с парнями – ха, ха – перебрали, и это показалось нам отличной идеей – ха, ха!» Типа того. Я говорю это людям уже не один год. Хочешь услышать правду? Мне сделали её в 1970 году, и на совершенно трезвую голову. Её сделал Лайл Таттл. Тот же парень, который делал татуировки Дженис Джоплин и Грейс Слик. Только представь: мной занимались те же руки, которые забивали грудь Грейс Слик.

– К чему все эти загадки? – спросил Роджер.

– Как, блин, я должен объяснять людям, почему кто-то, открыто выступающий против войны во Вьетнаме, пошёл и сделал татуировку КМПСШ¹⁰ у себя на руке спустя почти три года после возвращения из Вьетнама и через восемнадцать месяцев после увольнения?

– Ну и?

– Что, ну и?

– И почему же?

– Чёрт, я не знаю. В то Рождество мы с приятелем гоняли по Западному побережью и заехали в Сан-Франциско навестить ещё одного друга по колледжу. Мы приехали рано и надо было убить несколько часов. Дэниел сказал, что хочет татуировку, а я подумал: хрен ли нет. Я хотел сделать татуху ещё в восемнадцать лет, но боялся подхватить гепатит или что-то подобное, – и вот мы уже сидим в студии Лайла Таттла. Дэниелу набили скорпиона, а мне – это. – Я указал на тёмно-синие буквы на моём левом бицепсе. – Чёрт его знает, почему. Может, внутри меня оставалась какая-то извращённая, искалеченная часть, которая всё ещё хотела гордиться всем этим. Гуадалканал, залы Монтесумы – скажите об этом морской пехоте. От старых мифов тяжело избавиться, Роджер. Я не могу объяснить эту долбаную татуировку даже самому себе. Как прикажешь объяснять её кому-то ещё? Легче солгать. Удивительно, как легко лгать, Роджер. «Я не мошенник. Почётный мир. Единая нация под Богом»¹¹.

Роджер отложил карты и внимательно посмотрел на меня.

– Тебе и правда обидно, ведь так?

– Тут и обида. И злость. И много всего. Я слишком много думаю, вот и всё. Я же тебе говорил: думать – это тот ещё геморрой. Только сделаешь себе хуже.

– Ну, извини. Я не хотел вытаскивать всё это на поверхность.

– Ты не вытащил ничего такого, что не всплывает само-собой каждый долбаный раз, когда я читаю газету. Да я и не против поговорить с тобой об этом. Тебе я доверяю.

– Там и правда было так плохо?

– Спасибо, что начал с чего-то попроще, – рассмеялся я.

– Ну, откуда мне знать, чёрт возьми? – сказал Роджер, робко пожав плечами.

– Достаточно плохо. Однажды, когда я не буду таким уставшим, я расскажу тебе об этом. Давай закругляться.

Окончательный счёт 23-21 был в мою пользу. Когда я уходил, Роджер смотрел в иллюминатор на чернильную темноту – ещё одна колода карт отправилась в море.

4

От сельского общества Кореи меня спас Дэниел Кауфман или, по крайней мере, дал мне отсрочку. Я сидел в библиотеке Маккейба с самого ужина, пытаясь справиться с невыразимо скучным заданием по антропологии, когда меня прервали Дэниел и ещё какой-то незнакомый парень.

– У тебя есть пара минут? – спросил Дэниел.

В обычной ситуации я бы сказал «нет». Я устал от вопросов. Моя новообретённая слава сделала меня не менее одиноким, чем раньше, и принесла с собой новые проблемы; за последнюю неделю я всё чаще и чаще использовал любую возможность избежать новых вопросов, с которыми приходилось мириться. Свортмор был слишком мал, чтобы уклоняться от большинства допросов, но видимость подготовки к занятиям давала такую возможность: «Блин, я бы с радостью, но мне нужно заниматься. Нехилая у них тут нагрузка по чтению! Может, в другой раз». И это было почти правдой.

Но я ужасно устал от того, в каком углу рисового поля гадит фермер Чанг, а Дэниел – с которым я познакомился недавно и один из немногих, кто вернулся – казался нормальным парнем.

– Да, – ответил я. – Чем могу помочь?

Он представил меня своему другу Майку Моррису.

– Я не могу остаться, – сказал Дэниел. – Но вам, парни, стоит узнать друг друга получше. – Это показалось мне немного странным, и я пожалел, что согласился, потому что Дэниел не собирался оставаться, но я уже сказал «да». Я встал, и мы спустились в подвал. Майк явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Здесь нам никто не помешает, – сказал Майк, когда мы сели на пол под нижним лестничным пролётом.

– Я читал о тебе статью в «Фениксе», – начал он. – Довольно интересно. У нас тут не так уж много ветеранов Вьетнама.

– Я заметил, – рассмеялся я. Ну вот, опять началось, подумал я.

– Это место, должно быть, кажется тебе довольно странным.

Я снова рассмеялся.

– Ну, вообще-то так и есть.

– На хрена ты вообще сюда приехал? – выпалил Майк. Затем он смутился и покраснел. – Как-то это прозвучало не очень, да? Я в том смысле, что это место не похоже на приют для бывших морпехов, понимаешь? Просто это кажется странным выбором.

– Ну, да, выбор странный, – сказал я. Затем я рассказал ему о незадачливом бодисерфере из Оушен-Сити.

– И это всё, что ты знал об этом месте? – недоверчиво спросил Майк.

– Так точно. Только название, местоположение и 1600 долларов стипендии.

– Разве ты не читал проспект?

– Читал, но там ничего не говорилось о мимах-партизанах и вьетконговских флагах. И мне нужна была эта стипендия. ЗПВ¹² даёт мне всего лишь 135 долларов в месяц. Ты же знаешь, как это делается в наши дни.

– Тебя это беспокоит, вся эта антивоенная хрень?

– Пожалуй, да. Но тяжело сказать, почему. Мне кажется, мы совершили большую ошибку, вторгшись во Вьетнам. Большинство вьетнамцев не хотят нас там видеть, по крайней мере, из тех, кого я встречал. Мы для них чужаки. Понимаешь, это не обычная война с линией фронта, солдатами в форме и всем остальным. Большую часть времени мы воевали с партизанами – когда политики вообще позволяли нам воевать; зоны свободного огня, зоны без огня, зоны возможного огня – в любом случае, ты не мог отличить ВК от остального населения. В основном мы и не делали различий. Просто относились ко всем одинаково враждебно.

– Ты правда думаешь, что политики не давали вам воевать?

– Ну, иногда мне так казалось, – ответил я, закуривая сигарету. – Будто они забросили наши задницы туда, а потом связали руки за спиной и завязали глаза. Если вы идёте на войну, вы должны воевать. Хотите поговорить, пошлите взвод дипломатов в полосатых штанах и шляпах. Помню, как сидел в Контхиене в ДМЗ и читал о попытках усадить северовьетнамцев за стол переговоров, и думал, почему они просто не отдали нам этот стол, чтобы мы доставили его в Ханой. Воюй или убирайся. Так думали многие парни. Поэтому многим из нас вроде как нравится Юджин Маккарти. Если он не собирался воевать, то, по крайней мере, был готов убраться оттуда к чёртовой матери.

Я стряхнул пепел с сигареты на штанину джинсов и размазал его тыльной стороной ладони, прежде чем продолжить – каждая мелочь помогает, подумал я.

– Строго говоря, – продолжал я, – я не думаю, что мы можем что-то сделать, кроме как убраться. Я не уверен, что наши попытки перевести войну в более привычное русло имели бы какое-то значение. Не думаю, что политики или генералы действительно знают, что делают. Я знал там одного парня, из ВСРВ, старшего сержанта южновьетнамской армии, приписанного к моему батальону в качестве переводчика. Он служил в армии уже шесть или семь лет, и находился в моём батальоне ещё до моего приезда, где-то около восемнадцати месяцев. И однажды он всё бросил. Вот так просто. Подошёл прямо к командиру батальона и сказал: «Я не буду больше воевать в вашей грязной войне. Пропади оно пропадом». Чел, это было настоящим откровением. Он сказал, что чем дольше мы там остаёмся, тем больше появляется ВК. «С каждым годом Вьетконг становится сильнее. Вы – их лучшие вербовщики. Вы, американцы, приходите сюда со своими танками, истребителями и вертолётами, и своим высокомерием, и всюду, куда бы вы ни пошли, ВК растёт, как побеги риса на полях. Вы не понимаете Вьетнам. Вы никогда не понимали нас и никогда не попытаетесь понять, потому что думаете, что знаете все ответы. Вы, американцы, хуже ВК». Что-то вроде того. А затем он просто ушёл. И он был одним из храбрейших людей, которых я когда-либо знал. Спас мою жопу не один раз.

Майк протяжно присвистнул.

– Ага, – сказал я, втирая ещё немного пепла в джинсы. – Господи, так и вижу восемнадцатилетнего себя, собирающегося в самоволку, но тут появляется Чинь и говорит мне: хватит страдать хернёй. Ну, не совсем мне, но не важно. Короче, к тому времени я уже был готов убраться оттуда на хрен. Всё, чего я хотел, это сохранить свою жопу в целости достаточно долго, чтобы вернуться домой и всё забыть.

– Зачем ты вообще туда поехал? Тебя разве призвали?

– Меня? – фыркнул я. – О, нет, я сам завербовался. Не мог ждать. Семнадцать лет, только что закончил школу. Меня даже приняли в колледж. Но я не знал, что хочу изучать. Решил, что меня всё равно призовут после окончания колледжа – как раз тогда, когда нужно начинать строить карьеру. Мне нужны были деньги. И, наверное, я решил, что это мой долг перед страной. Может, это звучит банально, но я всё ещё так считаю. Это место не идеально, но всё же стоит того, чтобы быть американцем. Будь я русским, меня бы посадили за то, что я рассказываю тебе такие вещи. Это чего-то да стоит, не так ли?

– Это не стоит того, чтобы умирать за ошибку.

– Не знаю, Майк. Люди чем-то да обязаны своей стране, разве нет? Как ты можешь говорить, что всё это было напрасно? Что всё это было ошибкой. А что ты скажешь о флаге ВК в Пэррише? Господи, да люди, идущие под этим флагом, убили многих моих товарищей. Не уверен, что виню их за это, но Господи Боже. И там всё ещё остаётся полмиллиона наших парней. Я помню свои чувства, когда читал об антивоенных выступлениях здесь. Меня брала злость, мне было больно. Не думаю, что эти люди когда-либо вспоминают о парнях там. Совсем не думаю. Будто они какие-то другие.

– Может, и нет, – сказал Майк. Он замолчал, теребя шнурок, словно изучал его. Потом поднял глаза и продолжил: – А, может, да. Тебе никогда не приходило в голову, что они пытаются удержать других парней, подобных тебе?

– Ага, может. Но ты не можешь просто отвернуться от этого, как от недоеденного завтрака. Я сказал, что мы должны убраться оттуда и не отказываюсь от своих слов. Но нужно дать Никсону шанс. Он пробыл на посту всего десять месяцев, и у него не так уж много поддержки на внутреннем фронте.

Майк склонил голову на бок, слегка подняв подбородок.

– Ты правда думаешь, что он пытается вытащить нас оттуда? – спросил он.

– Ну, он добился начала мирных переговоров. Это требует времени.

– Мирных переговоров? – парировал Майк. – У них ушло шесть месяцев, чтобы выбрать, за каким столом они хотят сидеть. Кроме того, мирные переговоры начал Джонсон, а не Никсон.

– Это точно? – спросил я, слегка смутившись.

– Да. Это началось в середине шестьдесят восьмого, ещё до избрания Никсона. Насколько я помню.

– Что ж, Джонсон втянул нас во всё это, так что он и должен был вытаскивать. Во всяком случае, сейчас они уже ведут переговоры. И, по крайней мере, Никсон пытается заставить ВСРВ хоть раз что-то сделать вместо того, чтобы сидеть сложа руки.

– Думаешь, из этого что-то выйдет?

– Не знаю, – ответил я, задумавшись на какое-то время. Я не часто думал об этом. На самом деле я больше не хотел иметь дело со Вьетнамом, хотя это было трудно, потому что невозможно было взять в руки газету или включить телевизор, или даже пойти на обед без постоянных напоминаний. Я затушил сигарету о подошву ботинка, затем высыпал почерневший табак в манжету на штанах.

– Почему ты так делаешь? – спросил Майк.

– Что?

– Посыпаешь пеплом штаны.

– О, я просто придаю им нужный вид, – ответил я. Майк выглядел озадаченным. – Не важно, – рассмеялся я. – Это личная шутка. Нет, я не думаю, что вьетнамизация принесёт много пользы. Исходя из того, что я видел, ВСРВ ни на что не способны. Там было одно подразделение, Первый полк ВСРВ, в окрестностях Куангтри – вот они были чертовски хороши. Но все они были беженцами-католиками с севера. Большинство же ВСРВ не стоили и говна. Вооружённые до зубов, они всё равно не могли – или не хотели – ни хрена сделать. Это был один из первых тревожных звоночков, которые заставили меня задуматься. Когда я прибыл туда, у ВК ничего не было – только старые потрёпанные винтовки и бамбуковые колья, плюс то, что им удавалось украсть у нас или купить у ВСРВ. Но они дрались как черти. Ими невозможно было не восхищаться. Ты бомбил их, жёг напалмом, разделывался с ними пятьюдесятью разными способами к воскресенью, а на следующий день они снова появлялись, один-два человека, маячащих перед глазами, день за днём, неделя за неделей.