Мы все читали о «Кэмден двадцать восемь», группе антивоенных активистов, обвиняемых в незаконном проникновении на государственную территорию, взломе и уничтожении федеральных архивов в виде досье призывной комиссии Кэмдена. Это было в заголовках газет. Но сколько людей знало, что спустя месяцы после того, как первоначальные обвинительные заключения попали в заголовки, председательствующий судья прекратил рассмотрение дела в суде на основании провокации со стороны сотрудников федеральных правоохранительных органов? Что главный свидетель обвинения, платный информатор, показал, что внедрился в группу по приказу ФБР? Что ему пришлось долго и упорно отстаивать план проникновения, который сам же он и предложил? Что после того, как люди неохотно согласились с планом, ему пришлось закупать необходимое оборудование и инструменты и обучать других, как ими пользоваться? И что он признал, что члены «Кэмден двадцать восемь» были самыми мирными, не склонными к насилию, законопослушными людьми, которых он когда-либо знал?

Месяц за месяцем, год за годом мы читали о насильственных демонстрациях. Но я сам был участником так называемой насильственной демонстрации, и хотя на следующий день в газете было написано, что мы бросали камни и бутылки и вообще вели себя недостойным образом, я прекрасно знал, что единственное насилие в тот день было спровоцировано и осуществлено полицией.

Мы все читали об оценке сенатора Пенсильвании, Хью Скотта, в отношении организации Ветераны Вьетнама против войны, члены которой отправились в Вашингтон в апреле 1971 года, чтобы вернуть свои награды Конгрессу. «Эти протестующие составляют меньшинство, одну десятую процента, – заявил добрый сенатор. – Я, вероятно, делаю больше, чтобы вывести нас из войны, чем эти демонстранты». Но я знал результаты голосования Скотта: начиная с резолюции по Тонкинскому заливу и заканчивая последним законопроектом о чрезвычайной военной помощи, Скотт неизменно голосовал за линию администрации в отношении войны.

Месяц за месяцем и год за годом мы все читали призывы политиков и генералов не подводить наших парней, несущих службу во Вьетнаме, которые заслуживают нашу поддержку, покровительство и уважение. Но где были политики и генералы, когда речь заходила об интересах ветеранов, а не их собственных?

Поэтому, когда Никсон объявил, что он заминировал гавани, я подумал, что во всём этом было гораздо больше подоплёки, чем нам когда-либо говорили или ещё скажут. Пока он вещал, бомбардировки Ханоя и Хайфона продолжались. И чего ради? Учитывая аграрный характер вьетнамской экономики и доказанный факт, что Северный Вьетнам мог вести войну без мощной промышленной базы, столь необходимой для военной машины этой страны, бомбардировки не могли иметь никакой военной ценности. Я это знал, и знал Никсон. Ещё в 1963 году, когда всплыли Документы Пентагона, американские аналитики пришли к такому выводу. Таким образом, решение Никсона бомбить было ничем иным, как мстительным рефлексом – преднамеренной карой народу Северного Вьетнама в отместку за отказ подчиниться воле американского правительства.

Минирование. Господи, подумал я, мины! В эти порты постоянно заходили советские корабли. Что если один из них взорвётся на мине? Что если погибнут советские граждане? Будет ли Россия тихо сидеть и смотреть на это? Был ли Никсон готов рискнуть ядерной конфронтацией с Советским Союзом? Чёрт возьми, да, иначе он бы этого не делал. Ядерная война из-за рисовых полей и мангровых болот на другом конце мира. Господи, помоги нам всем. Чем ещё он готов был рискнуть? На что ещё он был способен, прежде чем признать поражение?

Никсон, человек, который был избран в Конгресс, как ярый антикоммунист и ненавистник «красных», человек, который стоял по правую руку Джозефа Маккарти, человек, который, использовал собаку и жену, чтобы скрыть свои собственные проступки, человек, который набросился на калифорнийскую прессу, как разбалованный ребёнок, наконец-то преодолевший все препятствия и неудачи и занявший самый влиятельный пост во всём мире. И он не мог позволить, чтобы кто-либо когда-либо ему помешал или посмеялся над ним. Вот что значил почётный мир для Ричарда Никсона.

Когда я сидел один в своей комнате, слушая президента Соединённых Штатов Америки, мне с трудом верилось, что было время, когда Линдон Джонсон считался главным злодеем из злодеев, а Ричард Никсон был всего лишь человеком с вечерней щетиной на лице, которого ещё не начали мусолить в прессе. Ещё труднее было признать, что я когда-то верил будто Никсон положит конец войне. За три с половиной года после прихода Никсона к власти, он усилил войну настолько, что это просто невозможно было представить во времена Джонсона.

О, он возвращал войска домой. Но в этом отношении у него не было особого выбора. Моральный дух солдат во Вьетнаме уже давно полетел ко всем чертям; он начала падать после Тетского наступления в 1968 году. Большая часть сухопутных войск была уже не такими горячими добровольцами, каким был я, а скорее подневольными призывниками, которые согласились на призыв, потому что не знали, как его избежать, и неохотно предпочли рискнуть и провести год во Вьетнаме, чем отправиться в тюрьму от трёх до пяти или в Канаду пожизненно.

Они знали, как знали к середине 1968 года почти все, кроме самых узколобых сторонников силового курса, что война во Вьетнаме была проигранным делом, что пациент неизлечимо болен и его смерть – лишь вопрос времени. Они были циничными, озлобленными, прагматичными и предельно не желающими умирать за иллюзии Боба Хоупа, Джона Уэйна и Марты Рэй. Люди, вернувшиеся из Вьетнама после 1968 года, которых я знал, сообщали, что употребление наркотиков среди солдат во Вьетнаме стало безудержным, в отличие от того, что я видел своими глазами, когда был там. Стремительно росло число дезертиров, самоволок и увольнений с «плохими бумагами». Сотни солдат, проходящих действительную службу, просили об увольнении в связи с отказом от военной службы по соображениям совести.

И это было ещё не всё. Американские подразделения во Вьетнаме начали заключать негласные перемирия со своими «коллегами» из ВК и СВА; обе стороны понимали, что бессмысленно продолжать убивать друг друга, когда всё, что им нужно, это переждать. Военнослужащие младшего состава регулярно «гранатили»⁸⁸ офицеров и командиров, которые заставляли их воевать агрессивно. Целые подразделения численностью до роты и даже батальона не подчинялись приказам своих командиров и отказывались выходить на поле боя. Кадровые офицеры и старший командный состав увольнялись со службы тревожно быстрыми темпами.

Нет, Никсон не принимал решения о возвращении солдат домой из Вьетнама. Вооружённые силы Соединённых Штатов Америки терпели крушение в землях этой страны. И он просто обязан был вытащить их оттуда, пока у него ещё оставалась армия.

Однако даже эту неудачу Никсон обернул себе на пользу: «Смотрите все, я сворачиваю войну. Смотрите, парни возвращаются домой». Но даже когда парни вернулись домой, огонь войны только усилился. За любой трёхмесячный период президентства Никсона на Индокитай упало больше бомб, чем за весь пятилетний срок правления Линдона Джонсона. Хотя ВСРВ оставались такими же некомпетентными и подавленными, как и прежде, к весне 1972 года генералы ВСРВ владели одним из самых современных и обширных арсеналов на планете. И под эвфемизмом «вьетнамизация» потери среди военных и гражданского населения Вьетнама, севера и юга – не говоря уж о камбоджийцах и лаосцах – выросли до небес, в то время как потери американцев упали почти до нуля.

Это был самый жестокий вид войны. Война по договорённости. Война, которую американское правительство вело ценой азиатских жизней. Это была расистская война. Американцам не нравилось, что их сыновья, мужья, отцы, друзья и соседи возвращались домой в мешках для трупов без всякой видимой причины. Таким был конец Линдона Джонсона. Но тела азиатов не отправлялись в американские семьи для похорон на американских кладбищах.

Таким образом, задолго до той весны 1972 года, Никсон обнаружил, что может убедить значительную часть американской общественности в том, что он прекращает войну во Вьетнаме, одновременно успешно продлевая войну на неопределённых срок. Он мог указать на сокращение численности сухопутных войск США и потерь среди американцев. Он мог указать на продолжающиеся мирные переговоры в Париже. Он мог сыграть на симпатиях американцев, используя американских военнопленных в качестве предлога для того, чтобы не выводить войска сиюминутно. И, используя слишком охотно предоставляемые услуги правоохранительных органов США и манипулируя слишком доверчивой прессой, он мог подавить антивоенное движение, представив его не более чем сборищем радикалов, жестоких преступников, коммунистов, трусов и предателей.

Я, конечно, понимал, что Ричард Никсон не единолично ответственен за всё это. Я знал, что Никсон получал огромную помощь от таких людей, как Хью Скотт и сенатор Джон Стеннис, директор ФБР Дж. Эдгар Гувер и генеральный прокурор Джон Митчелл, глава национальной безопасности Генри Киссинджер и преподобный Карл Макинтайр. И от тысяч анонимных советников, аналитиков, бюрократов, военных подрядчиков, чьи корыстные интересы и объединённая энергия действовали с инерционной силой неуправляемого тепловоза космических масштабов.

И он также получал большую помощь от миллионов рядовых американцев, которые всё ещё жили памятью о славных днях Второй мировой войны, когда хорошее было хорошим, а Гитлер, Тодзё и Муссолини были плохими, матери высаживали Сады Победы, а бойскауты собирали старые газеты. Тех миллионов невежественных людей, которые за десять лет так и не удосужились что-нибудь узнать о Вьетнаме или Америке, которые не могли поверить, что Америка была в корне не права в Индокитае или где-либо ещё, или что американские лидеры могут совершить настолько грандиозную ошибку, не говоря уже о том, чтобы сознательно действовать из жадности, гордости, злобы или чисто эмоционально. Это подавляющее молчаливое большинство, которое отказалось даже рассматривать тот факт, что целое поколение молодых американцев, носящих смешную одежду, куривших косяки и слушающих громкую музыку, возможно, в чём-то право. Невероятно, но им было легче поверить, что каким-то таинственным образом дети, которых они вырастили, превратились в поколение неудачников, наркоманов, нытиков, предателей, трусов и коммуняк.

Нет, Никсон не был единственным. Но он один нёс особую и первостепенную ответственность. Потому что ещё в 1969 году, когда он только вступил в должность, он мог бы выбрать быстрое окончание войны. Он обещал это сделать. Его выбрали с таким мандатом. После Тетского наступления, когда свет в конце туннеля окончательно погас, только самые оголтелые приверженцы силового курса выступили бы против него. Но вместо этого он выбрал не становиться «первым президентом Америки, проигравшим войну». Он предпочёл разрушить хрупкий национальный консенсус относительно бесполезности войны, который был достигнут к весне 1968 года, разделив в процессе нацию так, как она не была разделена со времён Гражданской войны, и распространяя ещё больший пожар – год за годом – на земли и людей Индокитая.

Воевать во Вьетнаме было легко по сравнению с последующими годами, подумал я, пока Никсон продолжал бубнить. Мне потребовалось более двух мучительных лет, чтобы свыкнуться с войной, быть готовым признать, что война была ошибкой, и начать выступать против. Это были два тяжёлых одиноких года, но даже тогда я продолжал верить.

Если бы я мог использовать свой опыт, чтобы убедить других, что война должна закончиться, если бы я мог заставить людей понять, что дальнейшее продолжение войны бессмысленно, пустая трата жизней, денег и времени, если бы я мог уберечь других от разорения, спасти их мечты, тела и разумы от краха, если бы я мог помочь своей стране восстановить её моральное равновесие, её взгляд на себя, на Вьетнам и на остальной мир – тогда, возможно, каким-то малым, но реальным образом мой собственный опыт всё-таки приобрёл бы какой-то положительный смысл.

Но никто не слушал, и война продолжала громыхать, как отбойный молоток в руках трудолюбивого рабочего, и годы измотали меня, а убегать от правды становилось всё труднее и труднее. И, наконец, в тот тёплый весенний вечер, когда Ричард Никсон взирал на меня со всем своим высокомерием и злобой макиавеллиевского маньяка, страдающего манией величия, в гаванях взрывались мины, а бомбардировщики неслись на север, не ища другой цели, кроме абсолютной кары и человеческих страданий, я понял, что гонка окончена. Больше бежать было некуда. Пойманный в ловушку, как загнанная в угол крыса, я, наконец, понял, что ничто из того, что я делал во Вьетнаме, никогда не повлечёт за собой ничего, кроме стыда, позора и бесчестья; что я никогда не смогу вспоминать Вьетнам с чем-либо, кроме боли, гнева и горечи; что я никогда больше не смогу гордиться тем, что я американец. Ярость, скорбь и трагедия всего этого были ошеломляющими.

Одним быстрым рефлекторным движением я стянул с себя ботинок и швырнул в лицо Ричарду Милхаусу Никсону. Подошвой прямо между его глаз.

Кинескоп взорвался.

Экран со звоном разлетелся на мелкие кусочки, заискрились и затрещали электронные внутренности. Никсон исчез, и комната погрузилась в жуткую тишину, наполненную слегка едким запахом опалённых электрических плат.

А потом я просто сидел там, сгорбившись на своей кровати, и смотрел на этого слепого дымящегося циклопа. Десять минут? Тридцать? Боже, наконец подумал я, где мне теперь взять деньги на новый телевизор?

Затем я истерически расхохотался.

А потом зарыдал.

50

Мы с остальными разведчиками забрались в какую-то глухомань. Стояла ночь, и мы расположились по плотному периметру с мангровым болотом за спиной и открытым песчаным участком впереди, разделённым рядом лесополос, начинающихся примерно в ста метрах от нас. Все спали, кроме нас с Морганом – сегодня была наша очередь дежурить. Луны не видать. Стоит тишина, за исключением обычных для Вьетнама звуков: артиллерийского грохота с территории батальона в нескольких милях отсюда; отдалённой стрельбы из малокалиберного оружия; пронзительного воя истребителей высоко над головой – звуков, которые ты уже почти не замечаешь.