Дэйв сидел на краешке моего стола, ничего не говоря. Он выглядел обеспокоенным. Интересно, его встревожило то, что я сказал, или то, как я это сказал? Я допил своё пиво.

– Меня это тоже пугает, Дэйв, – продолжил я более спокойно. – Долбаная коммутаторша. И Поттер. Старый добрый квакерский Свортмор. Знаешь, Дэйв, чем больше я узнаю об этой стране, тем больше уверяюсь в том, что люди, верящие в свободу и справедливость для всех, на самом деле они – антиамериканцы. Ах, ладно, в пизду. Слушай, что будем делать без Джейми?

– Я сегодня говорил об этом с Барни. Они с Колином будут проводить тренировки и подбирать составы команд для соревнований. Собственно, сами-то мы и так знаем, что делать. А Дон Парсонс нам поможет. – Дон был профессором биологии и советником команды. Он был одним из пловцов Джейми ещё в конце 40-х.

– Думаю, звучит неплохо, – сказал я, подходя к холодильнику и доставая ещё одно пиво. – Хочешь?

Дэйв покачал головой.

– Завтра у меня занятия в восемь утра, – ответил он.

– И что? Знаешь, в чём твоя проблема? Ты слишком добросовестный. Ты позволил этим оторванным от реальности людям обмануть себя, они заставили тебя думать, что вся эта хрень важна. В прошлом году в первом семестре у меня были утренние занятия. Я ходил на них шесть раз за весь семестр – три раза перед этим не спал всю ночь и бухал. В итоге за курс получил четвёрку.

– Ну, я пока что так не умею, – сказал Дэйв.

– Что ж, может быть, и не научишься. Полагаю, курнуть ты тоже не хочешь?

– Не думаю, что готов к этому.

– Я тоже так считаю, – ответил я, забивая трубку гашишем и закуривая.

48

– Опять читаешь, а? – спросил Роджер, заходя в мою каюту.

– Читаю, – ответил я, отрывая глаза от стола. Положив книгу, я достал колоду карт. – Ты готов к тому, чтобы я снова надрал тебе задницу?

– Конечно, конечно. «Завоёвывая сердца и умы: Военные поэмы ветеранов Вьетнама», – сказал Роджер, поднимая книгу и читая название. – Стоящая?

– Ну, я так думаю. Но, наверное, я пристрастен, так как тут несколько моих поэм.

– Серьёзно? – спросил Роджер. – Ты не говорил, что публикуешься.

– Это просто несколько поэм.

– Дай-ка глянуть. – Он взял книгу, уселся и принялся листать страницы. – Где твои? А, нашёл. «Охота».

– Ты будешь играть в казино или нет? – спросил я, чувствуя себя одновременно смущённым и довольным.

– Сейчас, сейчас, дай почитать. «Смотрю вдоль длинного чёрного ствола, – начал Роджер вслух, – Жду, пока мушка и целик выстроятся в идеальную линию, направленную на его тело, затем медленно нажимаю на спусковой крючок. В голову приходит мысль, что за всю свою жизнь я никогда ни в кого не стрелял, кроме других людей. Но к этому моменту я уже понял, к чему приводят такие мысли, и вскоре задумываюсь о еде и сне, и о том, сколько ещё выдержит мочевой пузырь». Ого.

– Так всё и было, – сказал я. – Это я ещё мягко выразился. Большую часть времени мы стреляли в старух и детей.

Роджер перевернул книгу и начал читать аннотации на обложке.

– «Нью-Йорк Таймс Бук Ревью», «Ньюсвик», «Чикаго Сан-Таймс», «Сейнт-Луис Пост-Диспатч». Это реально впечатляет.

– Ага, типа того. Скажу тебе честно, Роджер, я по-настоящему гордился этой книгой. Я делал своё заявление, понимаешь? Все мы. Я никогда не встречался ни с кем из этих людей, кроме трёх редакторов, но я вроде как чувствую себя… ну, как будто мы братья.

– Как тебе удалось попасть в книгу? Как ты узнал об этом?

– Ну, случилось так, что когда я учился на втором курсе, один из профессоров увидел заметку в «Нью-Йорк Таймс» с просьбой прислать для сборника поэмы о Вьетнаме. Он вырезал заметку и отдал мне. Я отослал несколько поэм и в обратном письме говорилось, что они хотят их напечатать.

– Кто «они»?

– Оказалось, что это пара парней из Ветеранов Вьетнама против войны. Я сразу поднапрягся, – рассмеялся я. – Даже в тот момент я всё ещё не хотел, чтобы меня ассоциировали с «радикалами». Это было до Документов Пентагона, до демонстрации в Вашингтоне, о которой я тебе рассказывал. Я ответил, написав: «Слушайте, парни, вы же не собираетесь выставлять меня каким-то сумасшедшим коммунистом, а?» Чел, я не могу поверить в то, сколько времени мне понадобилось на осознание, что, чёрт возьми, на самом деле значил Вьетнам. Короче, в итоге я разрешил им взять мои поэмы. Затем у них ушёл почти год на издание книги. Поначалу ни одна коммерческая типография не хотела даже прикасаться к ней своими лапами. Поэтому они заняли сколько-то денег, открыли своё собственное издательство и самолично напечатали книгу. Издательство называется «Первая потеря».

– Это должно что-то значить? – спросил Роджер.

– Ага. Греческий драматург по имени Эсхил как-то сказал о войне: правда – это первая потеря. Оттуда они и взяли своё название. В общем, они напечатали десять тысяч копий в дешёвой мягкой обложке. Никакой рекламы. Книга доступна только по запросу. Но обзоры появились повсюду. В том числе и очень положительные. Чёртова книга взлетела, как ракета. И тогда все эти коммерческие издательства начинают шевелиться: «Послушайте, парни, насчёт этой вашей книги…» Великий Американский путь. Внезапно у всех этих засранцев в глазах замелькали долларовые знаки, и теперь они тоже хотят быть частью движухи. Полгода назад эти тупые придурки могли получить всё начинание за сто пятьдесят долларов. Редакторы наконец заключили сделку с «Макгро-Хилл» о разовых правах на переиздание. И это им дорого стоило.

– Ты получаешь какие-то деньги? – спросил Роджер.

– Нет. Книга приносит деньги, но авторы ничего не получают. Мы все согласились, чтобы наша доля с издания «Первой потери» шла на развитие издательства, а деньги от «Макгро-Хилл» мы отдаём в какой-то квакерский фонд помощи жертвам войны среди гражданского населения Вьетнама. Как бы то ни было, за первые шесть месяцев книга разошлась тиражом в тридцать пять тысяч экземпляров. Для сборника поэм это настоящий бестселлер. И подумать только, поначалу мне было страшно ввязываться в это. Не думаю, что когда-либо в жизни я чем-то так гордился.

– Что ж, думаю, это здорово, что тебя опубликовали, – сказал Роджер. – Никогда раньше не встречал издающегося автора.

– Проблема только в том, что это вообще ни на что на хрен не повлияло. Война просто продолжалась, как и прежде, будто книги не существовало. Не знаю, почему я вообще решил, что она что-то изменит, но мне так казалось. Очевидно, Король Ричард Милхаус не читает поэм.

– Это действительно очень важно для тебя, да? – спросил Роджер. Я пожал плечами. – Я хочу прочитать эту книгу. Можно одолжить её у тебя?

– Конечно, ради бога.

– Ладно, теперь тасуй карты, – сказал Роджер, откладывая книгу в сторону. – Вернёмся к нашему делу. У тебя есть вино? Где твои кассеты?

– Там же, где и всегда, – сказал я, тасуя карты и начиная раздавать. – Ты не знаешь, как долго мы пробудем в сухом доке?

– Ещё день-два, – ответил Роджер, роясь в куче кассет на моей койке. – Где у тебя «Оллман Бразерс»?

– Где-то тут. Знаешь, это действительно потрясающе – видеть этот корабль полностью поднятым из воды. Сегодня утром я прогулялся под корпусом. Чел, только представь, какая нагрузка приходится на опорные балки. Я не знал, что они до сих пор используют дерево для крепления корабля.

– Лучше ничего нет. Дерево лучше стали – гнётся и держит нагрузку, а не ломается. Мне нравится эта группа, – сказал Роджер, включая кассету. Он снова сел и взял свои карты.

– Я слышал их весной 1970-го, – сказал я. – Ещё до того, как они стали популярны. Свортмор приглашал их сыграть за пять сотен баксов. И они устроили невероятное шоу. Играли до четырёх утра.

– Не хочешь сходить поужинать в «Спэйс Нидл»? – спросил Роджер. Эта взмывающая ввысь серебряная башня была построена для Всемирной выставки в Сиэтле. – У неё вращается верхушка и там находится ресторан.

– Конечно, почему бы нет, – ответил я. – Эй, ты не можешь собирать шестёрки, ты уже собираешь девятки.

– О, да, – сказал Роджер. – Я забыл.

– Конечно, забыл он.

– Правда, – сказал Роджер, забирая девятки. А я забрал шестёрки.

– У тебя бубновая десятка, я прав? – Я только ухмыльнулся. – Скотина, – сказал Роджер.

К концу первой раздачи, я набрал все одиннадцать очков. Ништяк. Это была моя игра.

– Мать твою! – крикнул Роджер. Он схватил пачку карт и метнулся к иллюминатору.

– Там снаружи рабочие! – произнёс я, бросившись за ним, и увидел, как россыпь карт опускается в сухой док под нами. – Это были мои карты, придурок, – сказал я.

49

В ту ночь, когда Никсон заминировал гавани Северного Вьетнама, я сломал отличный цветной телевизор. Это был бессмысленный жест, но что ещё я мог сделать?

Месяцем ранее, в апреле 1972 года, Северный Вьетнам и южный Национальный фронт освобождения – к тому времени называвшийся Временным революционным правительством – начали новое наступление, крупнейшее со времён Тетского в 1968 году. Наступление быстро и грубо поставило мир в известность, что «вьетнамизация» по-прежнему проваливается. Я с оцепенелым восхищением наблюдал, как силы СВА/ВК тараном продвигаются к югу от ДМЗ, беря под контроль те самые места, где я спал, ходил в патрули и сражался – места, где такие мои товарищи, как Майк Стемковски, Грег Эймс и Френчи Фальконе погибли пятью годами ранее: Контхиен, Донгха и Айту.

Не в силах придать сайгонским армиям волю и упорство, которых им всегда не хватало, Никсон в отместку снова обрушил бомбы на города Ханой и Хайфон. Но бомбардировка никак не повлияла на ход наступления. Столица крупной провинции Куангтри пала к началу мая. Несколько дней я даже думал, что, возможно, это будет последнее наступление; возможно, ненужная война действительно близится к концу. От этой мысли у меня закружилась голова.

Но в моменты здравомыслия я знал, что Никсон никогда не допустит конца, пока сотни тысяч американских солдат всё ещё находятся во Вьетнаме. Представьте такое зрелище: американские бойцы карабкаются на вертолёты и транспортные средства под прицелом орудий СВА, столпотворение и отступление перед лицом вражеского огня. Нет, я знал, что Ричард Никсон никогда не станет сидеть сложа руки, пока Уолтер Кронкайт и Джон Чанселлор вещают о явном крахе Америки во Вьетнаме. Ни за что. Единственный вопрос заключался в следующем: что он сделает, чтобы не допустить этого? Отправит ли он ещё больше солдат? Станет ли он бомбить дамбы в долине Ред-Ривер-Вэлли? Всё, что потребуется – это один авиаудар, и половина Северного Вьетнама окажется под водой. Достаточно ли он полоумный, чтобы использовать ядерное оружие?

Вот почему я позаимствовал телевизор в тот тёплый весенний вечер мая. Никсон собирался обратиться к нации. Несомненно, он бы использовал свою речь в попытке оправдать то, что планировал для остановки наступления. Дэйв Картер был где-то в отъезде, и я остался один в комнате Уортона, когда на экране появился Никсон.

– Эй, ты, Эрхарт, – усмехнулся он и его щёки затряслись. – Я только что заминировал Хайфон. В этот раз я заставлю этих блядских гуков визжать, как резаных свиней, и ты не сможешь меня остановить. Заруби себе на носу, ты долбаный страдалец за убиенные души и поганый коммуняка. Не хочешь переехать в Россию? Кому ты тут сдался?

Он без умолку болтал на эвфемистическом языке политиков и дипломатов, попеременно улыбаясь или грозя пальцем, словно по команде. Но суть всей его болтовни заключалась в том, что он, мол, перепробовал всё, что мог придумать, пытаясь заставить Северный Вьетнам делать то, чего он от них хотел, чтобы Соединённые Штаты не выглядели таким уж колоссальным беспомощным идиотом, но поскольку северовьетнамцы не хотели пинать мяч по его правилам, он вынужден взять этот мяч и разнести их вместе с ним. Вот так. Возможно, большинство людей, слушающих речь тем вечером, не осознавали этого, но осознавал я.

Во Вьетнаме я читал те же газеты и журналы, наполненные официальными заявлениями и объяснениями, которые читали люди в Штатах. Разница заключалась в том, что я мог сопоставить прочитанное с реальностью – каждый божий день в течение моих тринадцати месяцев.

Мы все читали о Стене Макнамары, серии аванпостов вдоль ДМЗ, предназначенных для предотвращения вторжения Северного Вьетнама на юг. Но я провёл тридцать три дня в Контхиене, и мы не могли шагу ступить за пределы «колючки», чтобы нам не надрали задницу. ДМЗ принадлежала СВА. Мы все читали о тысячах вьетнамских граждан, бежавших с территории, контролируемой Вьетконгом, в безопасность и защищённость контролируемых Сайгоном «безопасных деревень». Но я был свидетелем принудительных переселений: людей сгоняли под дулом винтовки или изгоняли с родных священных земель предков бомбардировками; и я видел битком набитые картонные трущобы, где мужчины сидели без работы, а женщины рылись в американском мусоре в поисках пропитания для своих детей. Мы все читали еженедельные сводки с поля сражения: так много убитых вьетконговцев. Но я сам убивал, и я знал, что огромное количество так называемых «вьетконговцев» были безоружными гражданскими лицами без определённых политических предпочтений. Мы все читали о свободных выборах в сентябре 1967 года, когда генерал Нгуен Ван Тхиеу был демократически избран президентом Южного Вьетнама. Но я видел, как солдаты ВСРВ вели людей на избирательные участки под дулом оружия. Мы все читали о нейтрализации опорных пунктов ВК. Но я видел целые деревушки, выжженные напалмом, потому что единственный снайпер сделал один единственный выстрел по патрулю морской пехоты.

И череда полуправд, дезинформации и лжи продолжалась в последующие годы: заголовки против правды. Мы все читали о тех жестоких подрывниках, известных как «Чикагская семёрка», которые выглядели как бродяги и вели себя как гориллы, о тех, кого обвинили в заговоре с целью взорвать Национальный съезд Демократической партии летом 1968 года. Заголовки были кричащими, судебный процесс – фееричным зрелищем. Большинство американцев помнили вселяющий страх вид Эбби Хоффмана, одетого в рубашку под американский флаг и Хьюи Ньютона, прикованного цепями к стулу. Чего большинство американцев не помнило, так это вердикта, вынесенного присяжными из двенадцати американских граждан: не виновны.