– А я задаю слишком много вопросов? – спросил Майк.

– Неа, к тебе это не имеет отношения, чел. Видишь ли, дело в том, что ты не задаёшь глупых вопросов. «Хрена се, ты был во Вьетнаме? О, блин, и чё, как оно? Расскажи байку про войну». Господи. Нет, Майк, ты всегда задаёшь умные вопросы, поверь мне. И это впечатлило меня во время нашего знакомства. И ты слушаешь. Ты всегда пытался осмыслить то, что я говорю. Это много для меня значит, Майк. Не так уж много встречается людей, готовых слушать.

– Ну, я тоже встречал не так много таких людей, как ты, так что, думаю, в этом мы равны, – ответил Майк. Несколько минут мы молча пили пиво.

– Что думаешь о тех людях, которые в прошлом месяце захватили Статую Свободы? – спросил Майк, нарушая тишину. Он имел в виду группу из Ветеранов Вьетнама против войны, которые заперлись в статуе, размахивая перевёрнутым американским флагом на её короне. Репортажи по телевидению и в газетах вызвали сенсацию.

– Думаю, это отлично, – ответил я. – Жаль меня не было с ними. Если мы когда-нибудь собираемся встряхнуть эту страну, то это должны сделать именно такие люди.

– Думаешь, это когда-нибудь случится?

– Не знаю, – ответил я, – но я ещё не готов сдаваться. И скажу тебе вот что: в этот раз правительство действительно обосралось. У них целое поколение взбешённых ветеранов, и они не способны заткнуть нас. Им придётся иметь с нами дело или они получат революцию на улицах. Мы верили в эту страну, и нас предали. Мы этого не забудем. Чёрта с два.

– Не знаю, верил ли я в неё вообще, – сказал Майк. – Я с самого начала знал, что не собираюсь во Вьетнам, ни за что, неа.

– Ага, и ты на два года младше меня. Когда ты закончил школу, началось Тетское наступление, Джонсон объявил, что не будет участвовать в выборах, и куча людей начали подвергать сомнению весь этот долбаный «тир». Чел, весной 1966 года никто в Перкази не задавался вопросами. Ты читал это дерьмо? – спросил я, доставая «Похороните моё сердце в Вундед-Ни» и кидая через комнату Майку. – В школе на уроках истории такого не изучают. Я ни хрена не знал о своей стране, когда поехал во Вьетнам. И уж точно ни хрена не знал о самом Вьетнаме. О, блин, началось, – сказал я, обхватывая голову руками. – Чувствую, как меня кроет.

– Как думаешь, сколько ещё это будет продолжаться? – спросил Майк.

– О, где-то часов двенадцать.

– Да не действие спидов, дурачок, а война.

– Чёрт, хрен её знает. Бесконечно.

45

«НИКСОН НА СТЕНЕ», кричал заголовок. Прямо под ним была фотография президента, стоящего на Великой китайской стене, безумно лыбящегося и трясущего руку Чжоу Эньлайю, премьеру Госсовета КНР.

Разве я отправился во Вьетнам не для того, чтобы остановить китайскую и советскую коммунистическую экспансию в Азию через их суррогатов и марионеток – вьетнамцев? Так нам сказали в недвусмысленных выражениях. Они назвали это теорией домино. Джек Уэбб из «Драгнет» рассказывал нам всё это в учебном фильме в тренировочном лагере.

И что сейчас? Боже всемогущий, любой здравомыслящий человек, взглянув на эту фотографию, подумал бы, что старый Хитрый Дик и Товарищ Чжоу были приятелями всю жизнь. Дикторы в новостях называли это дипломатическим триумфом века. И всё же, даже когда Король Ричард Милхаус стоял там, на этой стене, в феврале 1972 года, американские солдаты по-прежнему сражались и умирали во Вьетнаме.

Чего, блин, ради? Уж точно не для того, чтобы остановить китайцев. Мы теперь стали большими друзьями с Китаем. Чёрт, так сказал Никсон. И уж точно не для того, чтобы остановить русских. Они тоже стали нашими друзьями. Киссинджер уже отправился в Москву, чтобы пообщаться с Леонидом Брежневым, а Никсон собирался туда весной. Генри К., по сути, недавно провозгласил новую эру политики разрядки между двумя великими сверхдержавами.

Так чего ради? Теперь речь шла о почётном мире, выполнении наших обязательств перед союзниками, предоставлении правительству Сайгона шанса защитить себя и освобождении американских военнопленных, удерживаемых в Северном Вьетнаме. И когда все эти оправдания провалятся, что они придумают дальше?

«Война-хамелеон», – подумал я, уставившись на газету, не в силах решить, порвать её или заорать «проклятые убийцы»; война, которая меняет цвет в зависимости от обстановки. Миллиарды долларов, сотни тысяч загубленных жизней, поколение войны – и никто не мог объяснить, почему. Никто, кроме политиков и генералов, но все они были признанными лжецами. И всё же война продолжалась. Как, блядь, американский народ может быть таким тупым, гадал я.

– Эй, Билл, ты собираешься на тренировку? – спросил Дэйв.

Я взглянул на часы.

– Что за спешка? – сказал я. – У нас куча времени. Расслабься. – И он ушёл в свою комнату.

Дэйв Картер был моим новым соседом. Он был первокурсником. Я познакомился с ним, потому что он входил в команду по плаванию. Когда он приехал в Свортмор, ему достался сосед, выбранный компьютером, что без всякого сомнения доказало: компьютеры ошибаются. К январю он был готов совершить невообразимые зверства со своим соседом, с человеком, который не мог учиться с открытыми окнами, потому что его раздражал птичий щебет, но который громко включал пластинки Рода Маккуэна, когда писал любовные письма своей подружке в Бамфарт, штат Айова.

Я спас Дэйва от почти неминуемого тюремного заключения, поговорив с деканом Брэдли, чтобы нас переселили в двухкомнатное помещение в Уортоне, которое освободилось в конце первого семестра. У меня по-прежнему оставалась собственная комната, а Дэйв спасся от краха, который постиг бы его за убийство соседа. Это была хорошая сделка, и я чувствовал некоторую гордость.

Жизнь с Дэйвом оказалась весёлой. Восемнадцатилетний и только что окончивший школу Черри-Хилл-Ист в Нью-Джерси, он был энергичным, жизнерадостным и оптимистичным, как младенец. Более шести футов ростом, худощавый и атлетичный, он не курил и не принимал наркотики. Ещё он играл на скрипке и тромбоне. Всё это придавало бодрости. Он почти заставил меня поверить, что я не так стар, как себя чувствую. Не знаю, что он думал обо мне. Возможно, я казался ему чем-то средним между Тутанхамоном и горбуном из Нотр-Дама. Но Дэйв был искренне благодарен мне за спасение от катастрофической ситуации с жильём, и мы довольно хорошо поладили. Мне он нравился.

– Видишь эту хрень? – крикнул я. Дэйв появился в проёме между нашими комнатами. Я поднял газету. – Во Вьетнаме мы должны были сражаться с китайцами, понимаешь? С ними и с русскими. Вьетнамцы на самом деле не имели к этому особого отношения. Они были просто марионетками, понимаешь? И кто они теперь? Ты можешь мне ответить? – Дэйв бросил на меня отсутствующий взгляд и пожал плечами. – Вот и я тоже, – сказал я. – Ладно, пошли плавать.

46

Температура была значительно выше ста градусов. Жара нисходила с облачного неба и поднималась от земли ощутимыми волнами, которые искажали видимость менее чем в двухстах метрах. Мы шли медленно. Время от времени перед нами раздавалась стрельба, но она никогда не длилась долго. Время шло, мы пробирались по плоскому песчаному острову, утыканному чахлыми деревьями и корявыми кустами, периодически проходя мимо единичных хибар посреди высохших рисовых полей, дожидающихся спада жары и начала осеннего посева.

Мы забирали всех вьетнамцев мужского пола. Они не были вооружены, но позже их следовало допросить по поводу активности Вьетконга на острове. Ближе к вечеру я оказался во главе беспорядочной группы из шести пожилых мужчин; их грязные пижамы болтались на костлявых телах, седые жидкие бородёнки трепыхались на горячем ветру, руки были связаны за спиной. Мы двигались по открытой песчаной местности, когда вдруг раздался треск снайперского огня.

Я упал на живот сразу же, как только вокруг меня засвистели пули, вонзаясь в песок. Хотя видимых целей не было, морпехи открыли ответный огонь примерно в там направлении, откуда велась стрельба, интенсивность огня резко возросла до острой перестрелки. Внезапно я понял, что большинство задержанных всё ещё стояли на ногах, растерянные и напуганные выстрелами. Я сбил двоих из них своей винтовкой – тех, до кого смог дотянуться – орудуя ей, как дубинкой, но четверо из них бросились бегом к леску слева от меня.

– Данг лай! Данг лай! – крикнул я несколько раз, но они продолжали бежать. В след им также кричали старшие сержанты Таггарт и Чинь.

– В расход их! – крикнул мне Таггарт. – Стреляй, мать твою! – Я выбрал самого дальнего, прицелился и выстрелил один раз. Старик упал, будто его ударили кирпичом по затылку. Остальные тут же остановились. Затем один из них вдруг весь вытянулся и резко кувырнулся на землю, попав под перекрёстный огонь. Двое других повалились на животы.

Через несколько минут стрельба прекратилась, заглохнув, как двигатель на исходе горючего. Лежавшие круго́м морпехи начали осторожно подниматься. Я помог двум пленникам возле себя подняться на ноги, затем направился к остальным четырём. Двое из них были мертвы. Подошёл Таггарт и начал пинками поднимать двух других, крича на них по-вьетнамски. Чинь сердито посмотрел на Таггарта, но ничего не сказал.

Мы разбили лагерь на ночь там, где остановились. Рядом было высохшее рисовое поле, окружённое высоким земляным валом, который образовывал естественный оборонительный периметр. Я загнал пленников в угол поля, усадил их и связал им ноги, затем сел сам и открыл банку тушёнки. Я не ел целый день, но после двух-трёх ложек понял, что совсем не голоден. Уже почти стемнело. Я бросил недоеденную банку через вал, расстелил пончо вместо подстилки и улёгся. Было приятно прилечь, но спать я не мог.

Один из пленников громко застонал. Лёжа в кромешной тьме, я вспоминал о дне, проведённом на озере Лэйк-Ленап, когда мне было около девяти; ни с того ни с сего Джерри Догерти начал лупить меня по лицу, снова и снова, пытаясь втянуть в драку, а я не умел драться, и был слишком напуган, чтобы даже попытаться защититься, поэтому просто стоял и ревел, пока другие ребята глазели на меня и смеялись. И я вспоминал, как в туалете на втором этаже младшей школы Ллойд Дрешер начал задирать меня, и спасло меня только своевременное появление моего крутого приятеля Ларри Кэрролла, а потом мы с Ларри пошли обедать и по пути я рассказывал ему, что собирался сделать с Ллойдом, зная, что всё это враки, и всё ещё глубоко внутри настолько трясясь от страха, что едва мог сдерживать голос. И я вспоминал время, всего за год до призыва, когда Джимми Уитсон плюнул мне в лицо на вечеринке, сказав, что убьёт меня за шашни с «его девушкой», и я ушёл через заднюю дверь при первой же возможности, после чего «его девушка» никогда больше не общалась со мной так, как раньше.

«Спроси у Морской Пехоты», гласили призывные плакаты; «Расскажи всё морской пехоте». Я подумал о старике, лежащем в нескольких сотнях метров со связанными за спиной руками, с маленькой дырой в затылке и без половины лица. Я подумал о женщине на рисовом поле и о молодой девушке с русским автоматом АК-47 и улыбкой мрачной решимости на фотографии, которую снял с трупа молодого партизана Вьетконга. Я подумал о Сэйди Томпсон, моей подруге-квакерше из старших классов, которая перед моим отъездом во Вьетнам сказала: «Пожалуйста, постарайся никого не убивать».

47

– Привет, Билл, – сказал Дэйв. – Хорошо провёл время? – Я просто хмыкнул. На выходные я ездил в Перкази. Я подошёл к холодильнику и достал пиво. – К сожалению, у меня плохие новости, – сказал Дэйв.

– В чём дело? – спросил я, делая большой глоток. – Никсон вторгся в Кливленд?

– У Джейми Макадамса случился сердечный приступ, – ответил он.

– Что? Как это произошло? Где он? Он же не умер, нет?

– Нет, – ответил Дэйв. – Он в больнице. Потерял сознание на работе в пятницу вечером.

– Господи Боже, – сказал я, садясь на кровать. – Насколько это серьёзно?

– Судя по всему, всё не так уж плохо. Сейчас он в порядке. Но, вероятно, выбыл из строя на две-три недели.

– Это же весь оставшийся сезон, – сказал я.

– Ну, он может вернуться к соревнованию.

– Дерьмо. Только этого мне и не хватало. Какой смысл плавать без Джейми? Мы можем ему позвонить?

– Барни сказал, что нет. Может быть, на неделе.

– Чёрт, – сказал я. – Херово.

– Это ещё не всё, – сказал Дэйв. – Помнишь, как на прошлой неделе кто-то вломился в офис ФБР по связям с общественностью?

– Ага.

– Так вот, какой-то антивоенный журнал под названием «Вин» только что опубликовал все украденные записи, и оказалось, что начальник службы безопасности нашего кампуса и, по крайней мере, один из наших операторов коммутатора являются информаторами ФБР.

– Ох ты ж ёб твою мать! – выпалил я, моя челюсть и шея напряглись от гнева. – Эти сраные ублюдки повсюду. Сраный Дж. Эдгар Гувер! Вот оно, чел. Если ты против войны, ты, должно быть, коммунист. Если ты пользуешься своим правом на свободу слова, ты, вероятно, диверсант. Если ты хочешь, чтобы твоя проклятая страна вела себя цивилизованно, ты – радикал. Твою-то мать.

– Не знаю, Билл, – сказал Дэйв. – Иногда меня это пугает.

– Ну, а меня это сводит с ума, вот так, – ответил я. – Эта долбаная страна превращается в цитадель долбаного нацистского гестапо. Этот ёбаный Никсон пытается нарядить охрану Белого Дома в прусскую военную форму. Знаешь, кто в списке десяти самых разыскиваемых преступников ФБР? Антивоенщики. Вся десятка! Разыскиваются за жестокие преступления, ага – такие же «жестокие», как мы, демонстранты, которые прошлой весной выступали у Министерства юстиции. Господи, да у вас там убийцы, насильники, растлители малолетних. Как так вышло, что в Нью-Йорке прошлой весной «свиньи» не арестовали ни одного сраного консерватора? Тех самых, что избили антивоенщиков на Уолл-Стрит? Ты видел кинохронику? «Свиньи» просто стояли там и даже не пошевелили сраным пальцем. Ещё и подначивали их. Как коричневорубашечники в Берлине в 1930-х. А что было в Вашингтоне первого мая? «Свиньи» арестовали пять тысяч имеющих на то право демонстрантов без каких-либо законных оснований. Как пленников во Вьетнаме. Не предъявили ни единого обвинения – потому что им нечего было предъявлять! Просто убрали их всех с улиц и «закрыли». И в жопу эту грёбаную Конституцию. Кому нужна конституция? Только не Хитрому Дику. Не Джону Митчеллу. Они «закрыли» столько людей, что в качестве тюрьмы понадобился стадион РФК⁸⁷! О, да, крутые миротворцы. Мы опасны, чел. Мы анти-американцы!