– Никак нет. Всё под контролем. Идём дальше. Приём.

И мы двинулись дальше в тишине обволакивающего зноя.

43

Мне казалось я задыхаюсь. Я в ловушке. Заточён в тюрьму пожизненно без права досрочного освобождения. В жизни, которая, казалось, свелась всего лишь к непрерывной череде неудач, это было последней каплей. Моя форма прилипла к телу, как ржавые доспехи, слишком тесные, и их невозможно было снять. Как, во имя всего святого, я вообще позволил себе попасть в такое затруднительное положение? Что за неизлечимая болезнь охватила меня? Какая искалеченная, извращённая часть моей души вообразила, что это сойдёт мне с рук? Мне хотелось сорваться с места и убежать. Что бы они сделали со мной, если бы я решился на это? Отдали меня под трибунал? Отправили в Портсмутскую тюрьму ВМС? Я отчаянно пытался взять себя в руки, когда заместитель командира представил меня собравшимся офицерам и старшим сержантам.

– Я хочу поприветствовать на нашем борту старшего сержанта Эрхарта, нового представителя нашего подразделения, – сказал майор, указывая на меня, когда я стоял перед группой военных. Я попытался улыбнуться. Я чувствовал, как моя кожа съёживается, опасно натягиваясь на костях, грозя лопнуть и вывалить мои кишки на пол. – Он только начал третий курс в колледже Свортмор. А также является ветераном Вьетнама с очень выдающимся послужным списком. Он будет работать в нашем разведывательном отделении. Прошу вас, поприветствуйте его, джентльмены.

Раздались краткие аплодисменты, затем я снова сел и собрание продолжилось. Боже всемогущий, в отчаянии подумал я, что я наделал? Что, чёрт возьми, я наделал?

Всё начиналось довольно просто. Уволившись с работы по строительству бассейнов, я провёл лето, путешествуя по континенту, проехав тринадцать тысяч миль за одиннадцать недель, побывав в семнадцати штатах и четырёх провинциях Канады.

Затем, в конце августа, я вернулся в Перкази и столкнулся с парой финансовых проблем, которых не ожидал. Во-первых, «Студебекер Ларк» моих родителей 1964 года выпуска неожиданно испустил дух, и им пришлось раскошелиться на новую машину. Это заставило меня почувствовать вину за то, что я провёл лето, разъезжая по стране, вместо того, чтобы работать. Хуже было то, что штат Пенсильвания, который выплатил мне премию в размере нескольких сотен долларов за службу во Вьетнаме, теперь, два года спустя, утверждал, что мне переплатили, и я задолжал им несколько сотен долларов.

Всё это осложнялось непродлением контракта на должность коменданта у младших курсов, а это означало, что придётся найти пятьсот долларов на комнату в колледже. Это было очень неприятно. Будучи, вероятно, первым комендантом-второкурсником в истории Свортмора, я теперь обладал новым достижением: был первым комендантом на чьей-либо памяти, которому не продлили срок. Это было досадно – по-настоящему стыдно.

Плюс ко всему приём у ректора. И мусорное ведро с водой в комнате Фрэйзера в ночь, когда мы устроили пивной дебош на третьем этаже Дана-Холл. И дюжина выбитых дверей, и шесть десятков сердечных приступов, причиной которых мы стали во время налёта на общежитие Уиллет. И великая битва с огнетушителем. И тот раз, когда я показал голую задницу Кэтлин, заведующей кафетерием, в маленькой столовой в Шарплзе – подвиг, который принёс мне желанный орден «Полнолуния» в «Дельта-Ипсилон». И…

Да уж, навёл я шороху. Но разве я этого не заслужил? В восемнадцать у меня украли молодость; в девятнадцать я стал стариком. Если мне удалось вернуть хотя бы малую толику потерянных лет и юношеского задора, должен ли я понести за это наказание? Особенно от кучки детишек из какого-то студенческого комитета, которые понятия не имели о настоящей ответственности?

Может, я не был величайшим в мире комендантом, но и не так уж плохо справлялся. Я послушно впускал людей, потерявших ключи, в два часа ночи. Я приглядывал за первокурсниками в течение всего года, время от времени заходя поговорить с ними, следя за тем, чтобы они не находились во власти тоски по дому или под гнётом учебной программы. Я провёл целую ночь с Алексом Уолтерсом, когда узнал о смерти его отца от сердечного приступа, а утром отвёз его в аэропорт.

Почему, спросил я Дина Брэдли, почему мне не продлили срок?

– Ты не сделал ничего плохого, – настаивал он, неловко улыбаясь и нервно пыхтя трубкой. – Комитет просто решил, что у них есть более подходящие кандидаты.

– Это не причина для увольнения! Что я сделал не так?

– Это было решение комитета, – ответил он. – Я тут бессилен.

«Долбаные уёбки», – подумал я. Вот значит как. По их мнению, менее чем через год я превратился из гуру в козла отпущения – и большинство из них знали обо мне не больше, чем когда я впервые ступил на территорию кампуса. Неужели мне придется провести остаток своей жизни, не сумев воплотить голубые мечты и фантазии других людей о том, кем я должен был стать? Я думал об этом все лето. Казалось, я ни на что не мог повлиять: ни на решение Диди бросить учёбу, ни на полицейский произвол в Вашингтоне прошлой весной, ни на смерть Макса Харриса, ни на невежество ура-патриотов и деревенщин, ни на ход бессмысленной аморальной войны во Вьетнаме. Я ненавидел это чувство беспомощности. Наряду с одиночеством, это стало хроническим недугом моей жизни.

А потом, в конце августа, когда до начала занятий оставалось всего несколько недель, я обнаружил, что столкнулся с серьёзным финансовым кризисом. Может, я мог бы устроиться на работу в кампусе, спасателем в бассейне или еще кем-нибудь. Должен был быть какой-то способ наскрести несколько баксов.

Тем временем, пока я отсутствовал, мне пришло письмо, дожидавшееся моего возвращения. Оно оказалось из Учётного центра резерва корпуса морской пехоты в Сент-Луисе. Хотя я был уволен с действительной службы в июле 1969 года, технически я всё ещё находился в резерве второй очереди до апреля 1972-го, то есть ещё целых семь месяцев. В письме говорилось, что в мае прошлого года я был повышен до старшего сержанта морской пехоты в запасе. «Как раз в то время, когда «свиньи» пытались раскроить мне голову», – подумал я. В письме говорилось, что я могу получить приказ на повышение на военно-морской авиабазе Уиллоу-Грув, где базировалось ближайшее боевое подразделение морской пехоты.

– Эй мам, зацени-ка это, – сказал я, размахивая письмом. – Меня только что повысили до старшего сержанта. Кого они пытаются одурачить? – Я вцепился в свои волосы обеими руками, показывая какие они длинные. – Возможно, они повысили меня в знак признания моей выдающейся службы в борьбе со «свиньями» в Вашингтоне прошлой весной. Сражение на улицах Америки! Выдающаяся храбрость перед лицом вражеских сил! Гунг-хо!

– Я бы хотела, чтобы ты не называл их «свиньями», – сказала мама, поморщившись.

– Ты же знаешь, мам: как розу не назови⁸³… Слушай, хочешь прикол? Я собираюсь заявиться туда и получить то, что мне причитается. У них отвалятся челюсти. Хочешь пойти со мной?

– Билл, ну серьёзно, зачем наживать себе неприятности? Просто живи и дай жить другим.

– Ах, мам, не будет никаких неприятностей. Я просто хочу посмотреть на их лица, когда они повысят хиппи до старшего сержанта. Пойдём со мной. Сменишь обстановку для разнообразия. К тому же, они не посмеют проломить мне череп в твоём присутствии.

Она неохотно согласилась при условии, что я пообещаю вести себя хорошо, и на следующий выходной мы отправились в дорогу – я в спортивном пиджаке с галстуком, цветастой повязкой на голове и сандалиях. Майор и старшина, оба в форме, поприветствовали нас и провели в кабинет майора. Судя по их внешней реакции, я мог бы сойти за биржевого маклера с Уолл-Стрит в своём полосатом костюме. Они и бровью не повели при моём появлении, сохраняя видимость профессиональной вежливости. Старая добрая дисциплина Корпуса морской пехоты, подумал я, немного удивлённый и впечатлённый больше, чем хотелось бы. После небольшой предварительной беседы двое мужчин вытянулись по стойке смирно, пока майор зачитывал приказ:

– Приветствую всех собравшихся здесь сегодня, – начал майор, словно обращаясь к официальному собранию, а не к четверым, стоящим в его кабинете. – Питая особое доверие к верности и способностям Уильяма Д. Эрхарта, служебный номер 2279361, я назначаю его старшим сержантом запаса Корпуса морской пехоты США, вступившим в звание с первого мая тысяча девятьсот семьдесят первого года.

Пока майор зачитывал приказ, я попытался встать по стойке смирно, но едва удержался от смеха. «Особое доверие к верности и способностям», – подумал я. Господи, последние два года я даже не надевал форму. Как этот человек мог сохранять невозмутимость в лице? Но он стойко дошёл до конца приказа, который, как сообщил нам майор, был подписан самим командующим Корпуса морской пехоты. Я чуть не присвистнул.

Затем майор вручил мне приказ.

– Поздравляю, морпех, – сказал он, улыбаясь и пожимая мне руку. – Ты делаешь честь Корпусу. – От такого «удара» я стиснул язык между зубами. Затем мою руку пожал старшина и добавил свои поздравления. Я уже был готов броситься к двери – это оказалось не так весело, как я ожидал, – но майор жестом указал на кресла и попросил нас снова сесть.

– Я взял на себя смелось попросить учётный центр переслать мне ваш журнал боевых действий, – сказал майор. – Хотел узнать, кого повышаю в звании. Должен сказать, я впечатлён.

– Спасибо, сэр, – ответил я, гадая, к чему он ведёт.

– Я смотрю, в запасе вы никогда не служили?

– Нет, сэр. Освободив от действительной службы, мне сказали, что я не обязан служить в запасе, так как был во Вьетнаме. – Я посчитал этот ответ достаточным, не добавив, что был в восторге, узнав, что мои обязательства по службе в запасе отменены, и что я ни разу не подумал об их возвращении.

– Что ж, сержант, такой хороший человек, как вы, нам бы здесь не помешал. Вы не думали пойти на службу?

– Не совсем, сэр, – ответил я, начиная изрядно нервничать. – После увольнения я сразу же поступил в колледж, и с учёбой и всем остальным у меня просто нет времени.

– О, это не занимает много времени, сынок, – ответил майор. –Одна суббота и одно воскресенье в месяц – всего шестнадцать часов – и две недели в летнее время. Уверен, вам это под силу.

– Ну, как вам сказать, сэр, я не знаю…

– И вы будете получать четырёхдневное жалованье за два дня работы… – перебил меня старшина. – Четыре дня при ставке старшего сержанта – это не кот наплакал.

– Уверен, вам бы не помешали лишние деньги, – добавил майор. – Как и всем нам. Особенно учитывая колледж. Я знаю, что пособие, которое вы, парни, получаете, – это просто позор. – По крайней мере, хоть в чём-то мы с майором были согласны.

– Боже, майор, я правда не знаю, – ответил я, чувствуя себя по-настоящему неловко. – Мне нужно подумать над этим.

– Что ж, сделайте одолжение, и позвоните нам, если захотите вступить в ряды. Мы с радостью примем вас. Думаю, вы стали бы отличным дополнением нашему подразделению. К тому же, нет более простого способа заработать немного денег.

– Если вы вдруг заинтересуетесь, – добавил старшина, – это вам для начала. – Он протянул мне пару лычек старшего сержанта. – Может быть, ваша мама смогла бы прийти сюда и посмотреть, как они будут на вас сидеть. Попробуйте их примерить. – Он улыбнулся почти с душевной теплотой.

«Старший сержант», – с горечью подумал я, когда мы ехали домой. Блин, если бы кто-нибудь сказал мне тогда, в тренировочном лагере, что однажды я стану старшим сержантом, я бы закричал от счастья. Чёрт возьми, мой инструктор был всего лишь старшим сержантом, но он был Богом! Сержант Уилсон, человек, которым я больше всего восхищался во Вьетнаме, стал старшим сержантом только через тринадцать лет службы в Корпусе. Даже мой любимый герой комиксов, Сержант Рок, был всего лишь младшим сержантом, в том же звании, которое я получил на действительной службе.

Да, было время, когда я бы гордился этим днём. Но сейчас? Что это значило сейчас? Чем осталось гордиться? Войной, которая вообще не должна была начинаться? Правительством, полном тщеславных, высокомерных лжецов, готовых убивать бесконечно, вместо того чтобы признать очевидное? Страной с кучей баров под названием «Мэйфлауэр»? Человек, который приказал мне стрелять в старого фермера со связанными за спиной руками на Барьерном острове, был старшим сержантом. Очередной раз я остался в дураках.

Ко мне обратилась мама.

– А? – произнёс я. – Извини, я задумался.

– Я сказала, что служба в запасе звучит привлекательно, – повторила она. Я просто пожал плечами и тихо хмыкнул, теребя лычки, которые мне вручили: три полоски домиком, одна выгнутая снизу, а в центре скрещенные винтовки. – Что ты собираешься предпринять по поводу денег, Билл?

– Пока ещё не знаю. Не знаю. Что-нибудь придумаю.

В тот же день, поздно вечером, после того, как родители и младший брат легли спать, я поднялся на чердак, вытащил свой старый вещмешок, и рылся в нём, пока не выудил полный комплект летней формы. Чувствуя себя странно и смущённо, я надел её, с радостью поняв, что она всё ещё мне впору. «Нужно слегка погладить», – подумал я. Я зачесал волосы назад и одной рукой держал их стянутыми на затылке, пытаясь представить, как раньше выглядел с короткой военной стрижкой. Другой рукой приложил лычку к рукаву, прикрыв нашивку младшего сержанта. Старший сержант Эрхарт.

Какого хрена, подумал я. Не Корпус морской пехоты начал войну во Вьетнаме. Они всего лишь пытались исполнять приказы правительства. Разве это наша вина, что нам поручили невыполнимую задачу? Чёрт возьми, я обязан жизнью морской пехоте. У них было восемь недель, чтобы взять семнадцатилетнего парня, который только и рвался во Вьетнам, и показать ему достаточно, чтобы он остался жив. И они неплохо справились. Спустя долгое время после того, как моя личная жизнь совершенно развалилась, после того, как Дженни перестала писать, и Чинь отказался сражаться на стороне американцев, а вопросы стали слишком неприятными, чтобы произносить их вслух, я по-прежнему мог отлично функционировать, чтобы не сыграть в ящик.