– Да, я понимаю, что ты имеешь в виду, – ответил он. – Мне повезло, что Джен со мной. Я был очень взвинчен, когда вернулся, и она не могла этого понять. Если бы мы уже не были женаты, то могли бы не пожениться. – Джерри не стал вдаваться в подробности, а я не стал спрашивать. Какое-то время мы оба смотрели на огонь. – Как продвигается учёба?

– О, всё хорошо. Некоторые курсы были довольно интересными. В этом году я прослушал отличный курс по политической философии: Платон, Аристотель, Локк, Гоббс и им подобные. Провёл замечательный поэтический семинар с человеком по имени Дэн Хоффман. Ты слышал о нём?

– Нет, а должен?

– Пожалуй, нет. Я тоже не слышал о нём, пока не взял курс, но он чертовски хороший поэт.

– Семинар, а? – произнёс Джерри. – Ты что, пишешь поэмы?

– Ага, немного.

– Есть что-то с собой?

– Нет.

– Что ж, отправь мне что-нибудь, ладно? Я хочу почитать.

– Ладно, договорились, – сказал я, – но особо не надейся. Я тебе не Уильям Блэйк.

– Как твои оценки?

– Довольно приличные. Думаю, я со всем справляюсь. Хотя это странное место.

– Это как?

– Ну, никто там не имеет ни малейшего представления о том, через что я прошёл. Я единственный ветеран Вьетнама во всём заведении.

– Тебя доставали?

– Ну, не совсем, – сказал я. – Я боялся этого, когда только попал туда, но получил больше неприятностей от реднеков в барах, чем от людей в Свортморе. Знаешь, забавно, что все они выступают против войны и всё такое, но точно так же очарованы войной, как был я, пока не стал умнее. Я пробыл там два года и до сих пор ко мне ни с того ни с сего подходят совершенно незнакомые люди, спрашивают, каково это было, убивал ли я кого-нибудь, и тому подобное. Как будто я ненастоящий человек, понимаешь? Будто я что-то среднее между Джоном Уэйном и Годзиллой. Иногда это напрягает.

– У меня было что-то подобное во Фресно, – сказал Джерри. – Там живёт несколько ветеранов, но не много. Здесь меня никто не донимает. В основном, как говорится, живи и дай жить другим. Меня это устраивает. Думаешь, доучишься?

– Не знаю. Я почти решил не возвращаться в этом году, но, возможно, я это сделаю. Не знаю, чем бы ещё я мог заняться. Я умею только набивать мешки песком и рыть окопы.

– У тебя там есть друзья?

– О, да, – ответил я. – В этом плане не всё так плохо. Есть несколько человек, с которыми можно общаться. Думаю, в любой компании придурков найдётся несколько хороших людей.

– Занимаешься спортом? – спросил Джерри.

– Два года был в команде синхронного плавания…

– Синхронного плавания? – удивился Джерри.

– Ну, представь себе. Я и сам отнёсся к этому скептически, когда один мой приятель предложил попробовать, но оказалось – это весело. Ещё я был в команде по обычному плаванию.

Стало совсем темно, между нами, постреливая деревяшками, горел костёр, освещая наши лица. Я чуть было не начал рассказывать Джерри, что являюсь комендантом общежития, но мне ещё не продлили контракт на следующий год, и это раздражало меня. Я решил не упоминать об этом. Какое-то время мы оба сидели в тишине.

– Джерри, это когда-нибудь беспокоило тебя? – спросил я.

– Что?

– Война. То, что мы там делали?

– Да, порой. В основном, я стараюсь не думать об этом. Какой от этого прок? – сказал Джерри. – Что было, то было. Мне есть чем занять свою голову.

– Тебе снятся сны?

– Да, иногда, – ответил он. – Мне снится как меня допрашивает национальная полиция. И как я попадаю под артиллерийский обстрел – вижу наводчиков, и они всегда тычут в меня пальцем и смеются. «Получи своё, приятель. Как тебе такое, нравится?»

– То есть, это беспокоит тебя, не так ли?

– Конечно, беспокоит. Но что я, по-твоему, должен с этим делать? Это было четыре года назад. Я не могу отмотать время, понимаешь? Это было. Но у меня есть жена и двое детей, которым я нужен. Они рассчитывают на меня. Где-то должна быть черта, за которой ты просто всё отпускаешь и живёшь дальше.

– Я знаю, чел. Я бы с радостью отпустил, Джерри, но оно прилипло ко мне, как осиновый лист. Ты не можешь взять в руки газету. Ты не можешь включить телек. Мы всё это делали, Джерри. И это по-прежнему продолжается. Это не просто было; это продолжается прямо сейчас. Помнишь наши прежние разговоры? Мы знали, Джерри. Мы знали это тогда – пусть и не могли смириться. Помнишь сержанта Чиня? Его слова о сфальсифицированных выборах и о том, какими мы были глупыми и высокомерными? С какого хрена парень, который провёл шесть с половиной лет, сражаясь с Вьетконгом, вдруг взял и всё бросил? Помнишь, что он сказал?

– Да, я помню, – ответил Джерри. – Вы, американцы, хуже, чем ВК.

– Он был прав, Джерри. Он был прав.

– Ты правда так думаешь?

– А ты разве нет?

– Боже, Билл, я не знаю, – ответил Джерри.

– Что ж, тебе следует так думать! – Я видел, что Джерри чувствовал себя не в своей тарелке. Мне следует притормозить, сказал я себе, но я не мог. – Ты читал Документы Пентагона?

– Совсем немного в газетах. Я не обращал особого внимания…

– Ну, так прочитай хреновы бумаги, чел! Мы были не на той стороне, Джерри! Мы были красномундирниками⁸⁰.

Джерри не ответил. Он взял палку и начал ворошить костёр.

– Я мог бы побороть это ради чего-то стоящего, – продолжил я, понизив голос. – Если бы мы действительно делали то, о чём они нам твердили. Но всё было совсем не так, и мы с тобой знаем это. Джерри, если такие как мы не заговорят сейчас, то когда это прекратится? Эти дурачки в Вашингтоне растеряли все свои мозги, чел. Кто-то должен остановить их.

– Как ты предлагаешь это сделать? – спросил Джерри.

– Я не знаю, – ответил я. – Но если достаточно таких, как мы, откажутся держать язык за зубами, может быть, кто-то начнёт слушать. Посмотри, как далеко мы оторвались от наших корней, Джерри. Подумай о таких людях, как Томас Пэйн и Патрик Генри. Они перевернулись бы в гробу, увидев, что мы сделали с Вьетнамом во имя жизни, свободы и стремления к счастью. Что мы сделали со своей собственной страной. Мы должны найти способ вернуться к тому, какой должна быть эта страна, Джерри. Это единственная светлая вещь, которая может получиться из всего этого безумия. Если таким парням, как мы, удастся перевернуть эту страну с ног на голову, возможно, в конце концов, это бы стоило того. Если мы не сможем это сделать, Джерри, тогда всё действительно было напрасно. А я не хочу, чтобы это было напрасно. Мы заплатили слишком высокую цену.

– Ты действительно думаешь, что можешь перевернуть эту страну? – спросил Джерри, почёсывая щёку и глядя на меня поверх костра.

– Нет, если буду один, то не смогу.

– Не знаю, Билл, – сказал Джерри, сделав длинную паузу прежде чем продолжить. – Я даже не знаю, с чего начать. Меня бы уволили через десять минут, начни я начал болтать, как ты, по всей лесопилке. Чел, эти люди совсем недалёкие. Мне придётся… послушай, Билл, хочешь кое-что знать? Скажу тебе прямо, дружище. Я не могу поговорить обо всём этом даже с Джен. Как-то раз, когда я всё ещё находился в госпитале в Окленде, я попытался рассказать ей о Вьетнаме, о том, что действительно там происходит. Она начала плакать и велела мне замолчать. То же самое было ещё два-три раза. И, наконец, я перестал пытаться.

– Ты не можешь поговорить даже с собственной женой?

– Нет. Я этого не понимаю. Совсем не понимаю, но она просто не хочет слышать ни слова об этом. Вот почему ей так неуютно рядом с тобой – ты был прав. Я заметил это сегодня утром. Мне правда жаль, что она ведёт себя так…

– Всё в порядке, – перебил я. – Ты не должен извиняться. Наверное, я что-то вроде призрака, да?

– Обычно она не такая, – продолжил Джерри. – Я не знаю. Кажется, она злится из-за войны больше меня, но я не знаю почему, потому что она не говорит. Не знаю, считает ли она, что нам следовало сбросить ядерную бомбу на Ханой или вообще не ввязываться в войну. Билл, я понимаю то, что ты говоришь. Ты прав, и я это знаю. Это беспокоит меня с тех пор, как я покинул Вьетнам. Иногда по ночам я совсем не могу заснуть. Но я должен принимать вещи такими, какие они есть, Билл. Джен далеко не идеальна, но она хорошая женщина и хорошая жена, и я очень её люблю. Она всё, что у меня есть – она и дети. Я нужен им. А мне нужна моя работа. Ты можешь это понять?

– Кажется, да, – сказал я.

– Думаешь, я трус? – спросил он.

– Перестань. Ты же знаешь, что я выше этого. Просто тебе есть, что терять. Вот и всё. Я тебе завидую. – Я взял полено и бросил его в костёр. – Что ты будешь делать, когда правительство прикажет твоим парням отправиться за тридевять земель в какое-нибудь фиаско вроде Вьетнама?

– Я не знаю, – ответил он. – Думаю, буду разбираться с этим, когда придёт время.

Мы долгое время сидели молча. Я прислонился спиной к скале и вытянул ноги. Воздух был приятно прохладным, а запах сосен – сладким и освежающим.

– Поэтому ты бросил рыбу обратно в реку? – спросил Джерри.

– Помнишь, как я убил змею перед своей хибарой?

– Ага, помню.

– Бессмысленно, – сказал я. – Без причины. Они превратили нас в убийц, Джерри. Мы должны были лишь убивать и не задавать вопросов. А теперь они хотят отречься от нас. Знаешь, Джерри, мне было нелегко выдавать себя за пацифиста после всего того дерьма, через которое я прошёл. Но я скажу тебе одну вещь: в следующий раз, когда я кого-нибудь убью, я буду абсолютно точно знать, зачем я это делаю. И сделаю это по своим собственным причинам, а не по чьим-то ещё.

– Аминь, – сказал Джерри. Он снова полез в свой рюкзак. – У меня тут немного маршмеллоу. Хочешь их пожарить?

– Да, конечно. Сто лет не жарил маршмеллоу.

– Интересно, как всё сложилось у Чиня, – сказал он.

– Да уж, – сказал я. – Его, вероятно, отправили в батальон смертников ВСРВ. Может быть, он дезертировал. Кто знает? Однажды ночью в Хюэ-Сити мы поймали кучку солдат ВСРВ, которые воровали наши припасы, и я застрелил двоих из них. Я был чертовски зол. Мы пытались отбить их город от СВА, и в первый же раз, когда я увидел кого-то из ВСРВ во всём городе, они пытались украсть наш хавчик. Насколько я знаю, это мог быть Чинь. К тому времени мне было наплевать. Но знаешь, что мы делали до того, как поймали их? Мы возвращались после групповухи с какой-то голодающей вьетнамкой, которая согласилась обслужить нас за еду. Сделали её шлюхой за пол-упаковки сухпайка. А потом сидели и гадали, почему же, чёрт возьми, ВСРВ не сражаются.

– Что ж, – сказал Джерри, – эта дебильная отговорка правительства в Сайгоне ничуть не помогла. Помнишь того районного начальника в Дьенбане, который продавал рис АМР США⁸¹ тем, кто больше заплатит?

– А национальные полицейские? – добавил я. – Интересно, сколько они заработали, продавая М-16 ВК. Боже, находясь между нами и сайгонскими марионетками неудивительно, что Чинь всё бросил. Хотел бы я знать, почему у него ушло шесть с половиной лет на принятие этого решения.

– А знаешь, что я хотел бы знать? – спросил Джерри. – Что стало с Ко Чи. Помнишь её?

– Конечно помню. Девушка из Хьенхона, всегда в белом аозае.

– Помнишь ту ночь, когда мы вернулись из Чайна-Бич и сидели на толчках, пока ВК захватывали Хьенхон?

– Господи, это был худший понос в моей жизни, – сказал я.

– Думаешь, она была там в ту ночь?

– Сомневаюсь. В Хьенхоне она только работала, а жила, думаю, где-то в Хойане. В любом случае, насколько нам известно, она была агентом ВК.

– Ты так думаешь?

– Блин, я не знаю. Но я бы не удивился.

Джерри сунул ещё одно полено в костёр и протянул мне пакет с маршмеллоу. На небе не было ни облачка, тут и там среди ветвей над головой виднелись россыпи звёзд.

– Мне здесь нравится, – сказал я. – Это прекрасное место.

Я пытался придумать, что бы ещё сказать, но между нами был только огонь, маршмеллоу и война.

42

Это был обычный патруль, как и большинство патрулей. Настолько ненапряжный, что ты едва замечал его, зато на некоторое время можно было выбраться из бункера и уйти от монотонности лагеря. Жар поднимался от земли с той же сухой интенсивностью, которая делала каждый новый день зеркальным отражением предыдущего. Было никак не меньше 120 градусов. Мы находились примерно в трёх милях к северу от батальона, медленно двигаясь через рисовые поля между двумя маленькими деревеньками, находящимися на тыльной стороне петли, образованной круговым маршрутом патрулирования. Мы шли почти три часа. Смотреть было особенно не на что, кроме нескольких буйволов, спящих прямо на ногах. Очевидно, у всех, кроме нас, хватило ума не выходить на улицу в такую жару.

И тут я увидел фигуру в чёрной пижаме, бегущую вдоль земляного вала примерно в трёхстах метрах впереди и слева. «Контакт! – просигналил я. – На десять часов. Он мой».

Тихое предупреждение: «Данг лай!»⁸² Я падаю на одно колено. Снимаю с предохранителя. Целюсь. Прижимаю оружие к плечу. Тра-Та-та! Фигура в чёрном полетела, как лист бумаги на ветру.

– Попал! – выкрикнул Морган.

– Отличный выстрел, – сказал Могерти.

Когда мы добрались до тела, оно было распростёрто в одной из тех поз, которые принимают только люди, умирающие насильственной смертью во время движения. Я перевернул тело носком ботинка. Это была женщина неопределённого возраста, лет пятидесяти пяти-шестидесяти.

– Тупой гук, – сказал Уолли. – И на хрена было бежать? – Вьетнамцы из соседних деревушек начали собираться неподалёку в группы, боясь приблизиться к женщине в нашем присутствии; некоторые из них начали тихо причитать, когда Уолли радировал в батальон.

– Приём, приём, это Два-Сиерра.

– Приём; на связи, Два.

– У нас один Виктор-Чарли-Кило-Индия-Альфа; Браво-Танго два-девять-два три-шесть-ноль; без оружия.

– Вас понял, Два. Вам нужна помощь?