Я снова вскочил и принялся расхаживать взад-вперёд, жестикулируя во время разговора.

– Между тем, есть один маленький вопрос, касающийся независимости Филиппин. Филиппины тоже были испанской колонией, и в течение многих лет филиппинцы пытались добиться собственной независимости с помощью партизанского восстания. Ещё до начала войны между Испанией и США адмирал Дьюи получает приказ направиться в Манилу. Он благополучно добирается туда и за два часа выводит из строя устаревший испанский флот. Но у него нет армии, так что он не может захватить острова. Поэтому он встречается с лидером филиппинских партизан по имени Эмилио Агинальдо и говорит: «Послушай, Эмилио, вы поможете мне победить испанскую армию, а я позабочусь о том, чтобы Филиппины обрели независимость». Но как только Испания терпит поражение, США тут же заявляют права на Филиппины, как на свою колонию – они нужны нам, как угольная база для кораблей ВМС, которые должны защищать американские деловые интересы в Китае и на Дальнем Востоке. Агинальдо говорит: «Погодите-ка!» И вот мы посылаем американскую армию на Филиппины, и на это уходит четыре года – испано-американская война длилась восемь недель, – но в итоге мы подавляем филиппинское восстание. Мы буквально давим их. «О, вы получите свою независимость, парни, – говорим мы, – но вы пока что не готовы. Сперва мы должны сделать вас цивилизованными». Филиппины оставались колонией США до 1946 года. И даже сейчас у нас там находятся две крупнейшие военные базы США в мире, и американский бизнес приходит и уходит, когда ему вздумается, а филиппинцы живут на военном положении с диктатором, который объявил себя пожизненным президентом.

Я поднял свой стакан с вином и осушил его перед тем, как продолжить.

– Чёрт, чел, Вьетнам – это только верхушка айсберга. Соединённым Штатам насрать на свободу, справедливость или демократию в отношении кого бы то ни было. Всё, что нам нужно, это свобода вести бизнес на собственных условиях и откусить от пирога столько, сколько мы сможем. Это не имеет ни малейшего отношения ни к социализму, ни к коммунизму, ни к любому другому «изму». Всё это происходило задолго до того, как русские услышали о Ленине или Троцком. Был ли Джеронимо коммунистом? А Эмилио Агинальдо? Ты когда-нибудь слышал о королеве Гавайев Лилиуокалани? Её изгнали в 1894 году американские производители ананасов. Вспомни, что сказал генерал Батлер. Чёрт возьми, даже когда он уже давал показания, подонок по имени Сомоса захватывал Никарагуа с помощью армии, обученной, оснащённой и оплаченной Соединёнными Штатами. А теперь его сын – диктатор. Семейное дело. Американский бизнес получает, что хочет, Сомоса получает, что хочет, а народ Никарагуа остаётся ни с чем. И то же самое происходит в Гондурасе, Гватемале, на Гавайях – по всему латинскому миру. Ты думаешь, эти люди будут мириться с этим вечно? Взгляни на Кубу, на Кубинскую революцию. Ладно, может быть, у них нет такой свободы, как у нас. Никогда и не было. По крайней мере, теперь они все умеют читать и писать, у них у всех есть дома и обувь на ногах, и никто не роется в помойках в поисках еды. Но мы не будем иметь с ними дела, потому что они все коммунисты. А почему бы им не быть коммунистами? Что они вообще получили он западной демократии и системы свободного предпринимательства? Пинок под зад – вот что. Посмотри на Южную Корею – один из наших самых верных союзников. У нас огромные деловые интересы в Южной Корее. Они являются нашим крупнейшим торговым партнёром и крупнейшим получателем военной помощи. И что получает южнокорейский народ? Диктатуру на военном положении. Потогонную работу за пятьдесят центов в день. Казнь за государственную измену при попытке организовать профсоюзы. Господи Боже, половина христианского духовенства сидит в тюрьме только за то, что требует демократических выборов. Почему американские политики не голосят по поводу угнетения в Южной Корее? Посмотри, что произошло в Чили прошлой осенью. Многие годы американские компании вели свою деятельность в Чили. Затем марксист Сальвадор Альенде становится законно избранным президентом и национализирует все иностранные предприятия. Затем его свергает и убивает кучка генералов правого толка. Они объявляют военное положение, сажают в тюрьмы тысячи людей, казнят без суда и следствия за то, что они косо на них посмотрели – я говорю о сотнях, тысячах людей, – а мы поддерживаем их целиком и полностью. И когда пыль уляжется, я готов поспорить, мы узнаем, что правительство США имело более чем прямое отношение к свержению Альенде. Свободный мир – всё это дерьмо собачье. Мы поддержим любого трусливого мелкого тирана, который попадётся на удочку, пока он готов получать свою долю и позволять американскому бизнесу делать то, что они захотят.

Я резко замолчал, подошёл к столу и сел. Роджер смотрел на меня так, как искусствовед может изучать картину.

– Ага, в общем, ладно, – сказал я, снова наполняя бокал и делая глоток.

– Нет, послушай, всё это очень интересно, – сказал Роджер. – Я ничего не говорю, потому что не знаю, что сказать – вот и всё. Ты долбаная ходячая энциклопедия. Ты всё это узнал в колледже?

– Хрен там. Большую часть я узнал сам. Просто читал книги. Много книг, – ответил я, похлопав по трём книгам, лежащим на столе между нами, а затем указав на ряд книг на полке. – Последние четыре года я читал всё, что мог найти. Вьетнам был только началом, чел. С тех пор я не переставал выяснять.

– И ты думаешь, что Вьетнам был частью этого бизнеса, да?

– В значительной степени, – ответил я. – Понимаешь, Эйзенхауэр прямо сказал ещё в пятидесятых, что мы не можем позволить Юго-Восточной Азии стать коммунистической, потому что нам нужны их олово, вольфрам и прочее. Каким-то образом все эти люди действительно верили – и уверен, до сих пор верят – в сраную теорию домино. Понимаешь, «если вьетнамцы смогут вырваться из-под экономического господства Запада, возможно, это заронит плохие идеи в головы никарагуанцев, ямайцев и ангольцев. И где тогда мы окажемся? О, Боже, нужно положить этому конец прямо сейчас». Разумеется, они высказали это не такими словами, но как ещё сраное правительство могло выразиться? «Ладно, мужики, мы собираемся забрать ваших детей и отправить в какое-то богом забытое место, о котором вы никогда не слышали, чтобы им снесли там головы на благо «Юнайтед Фрут Компани», «Ар-Си-Эй» и «Галф-Ойл». Хрен да там. Они говорят: «О, боже милосердный, это коммунисты! Это снова коммунисты! Если мы не остановим их во Вьетнаме – или в Доминиканской республике, в Чили или в Тимбукту, – они будут есть продукты из вашего холодильника, а вас прикуют цепью к унитазу в подвале». И большинство американцев достаточно глупы, им промыли мозги, и они с радостью верят в это, потому что даже представить себе не могут, что комфортная жизнь, которой они живут, достигается ценой отнятия всего у остального мира. О, да, это ловкая тактика. Влиятельные люди дают большинству из нас достаточно, чтобы мы чувствовали себя как сыр в масле, – если не обращать внимания на нескольких ниггеров, краснокожих и нищебродов, которым достаточно и бесплатного проезда, – пока они сами живут, как короли, и всё тип-топ; и это будет длиться вечно, если мы просто не станем раскачивать лодку. И если время от времени мы теряем наших детей, то что ж, они погибли за свободу, а за это, безусловно, стоит умереть, не так ли? А между делом никто не может понять, почему половина мира ненавидит нас – должно быть, это всё проделки коммунистов, верно?

– Что ты на меня так смотришь? – спросил Роджер после недолгой паузы. – Что я должен сказать?

– Ты ничего не должен говорить.

– Ну, ты излагаешь достаточно убедительно, но Господи, Билл, если даже половина из этого правда, это действительно страшно.

– Ты чертовски прав, это страшно. То, о чём я говорю, – отвратительно. Безобразно. Большинство американцев даже не смогут переварить это. Гораздо проще сунуть голову в холодильник, сожрать очередное сваренное яйцо и раз в четыре года сходить проголосовать за Траляля и Труляля⁷⁷. В этом настоящая ирония нашей так называемой демократической системы, Роджер. Каким-то образом большинство американцев получают именно таких лидеров и руководителей, которых они заслуживают. Вьетнамцы не заслужили того, что с ними произошло – что с ними происходит, – но мы-то уж точно. Мы допустили это. Большинству даже в голову не приходит, что влиятельные люди тоже могут ошибаться. Чёрт, большинство даже не думает о них, как о влиятельных; они называют их «президент» или «госсекретарь» и действительно верят, что те заботятся о народе. И уж точно самим влиятельным шишкам не приходило в голову, что они могут ошибаться. У них так долго всё шло по накатанной дороге, что по-другому они даже представить себе не могут. Американцы всегда брали то, что хотели. Кто бы мог подумать, что жалкая третьесортная нация рисоедов сможет остановить самую могущественную нацию на земле? Никто в этой стране, это уж точно. Не те люди, которые правят балом. Посмотри на эту лошадиную задницу Никсона. Сколько раз он говорил: «Я не стану первым президентом США, который проиграет войну»? Американцы никогда не проигрывают войн. Никсон просто не мог этого представить. Никто из них не мог. И никто никогда не смог бы. Что же касается народа – Народа, – сказал я с притворным величием, – большинство из них по-прежнему не верят, что война была напрасна. Единственная причина, по которой так много людей из подавляющего Молчаливого Большинства в конце концов перестали поддерживать войну, заключалась в том, что они больше не могли выносить, когда их втирали в неё лицом. Они не могли понять, почему мы не побеждаем, и хотели просто конца всего этого, чтобы они могли спокойно пребывать в своём маленьком мирке фантазий. Это было чертовски близко к тому, чтобы пролить свет на всё то, о чём я говорил. Чёрт возьми, даже большинство людей, которые открыто выступали против войны, – где они теперь? Война до сих пор идёт. Вьетнамцы всё ещё погибают тысячами. Война закончилась бы завтра, прекрати мы помогать этому подонку в Сайгоне. Но раз американцы перестали умирать, кого на хрен волнует, что правительство делает с частью налоговых долларов? Господи, не удивительно, что всё это дерьмо сходит правительству с рук. Я тебе говорю, через несколько лет правительство сунет свой нос ещё в чью-нибудь задницу, и грёбаный народ ни черта не вспомнит о месте под названием Вьетнам. Всё будет так, как будто этого никогда не было. Либо так, либо они перепишут учебники истории и в конце концов представят это, как благородное дело. – Я закурил сигарету и откинулся на спинку стула. Затянулся и медленно выдохнул дым. – Что ж, Роджер, всё это отвечает на твой вопрос?

– Господи, Билл, – сказал Роджер. – Я не знаю. Никогда не слышал, чтобы кто-то говорил, как ты.

– Звучит безумно, согласен? Иногда я сам думаю, не безумен ли я. Большинство тех, с кем я имел дело последние семь лет, именно так и думали.

– Ну, я не думаю, что ты безумен, – сказал Роджер.

– Да?

– Ага. Не уверен, что верю всему этому, но по всему видно, что ты понимаешь, о чём говоришь…

– Я знаю, о чём я говорю.

– Просто я никогда не слышал ничего подобного, вот и всё. Но ты определённо заставил меня задуматься. Можно будет одолжить у тебя пару книг?

– Ты серьёзно?

– Да, я серьёзно. Хочу побольше узнать об этом.

– Конечно, – сказал я. – Но должен тебя предупредить: в этих книгах нет ничего о редукторах или электродвигателях.

– Может, пришло время узнать что-то помимо редукторов и двигателей. С чего мне начать?

– Возьми эти две, – ответил я, беря со стола «Похорони моё сердце в Вундед-Ни» и доставая с полки книгу Бернарда Фолла «Улица без радости: Восстание в Индокитае 1946 – 1963 гг». – Для начала тебе хватит.

– Всё это и правда важно для тебя, да? – спросил Роджер.

– Хватит, давай закончим игру. Мне на работу к восьми и тебе тоже. Кстати, который час? Должно быть, уже больше двух.

39

– Привет, парни! – радостно произнёс Джерри, заглядывая в наш бункер.

– Джерри! – выкрикнул я. – Что ты здесь делаешь? Затаскивай свою жопу внутрь, пока тебе её не оторвало. – Мы крепко обняли друг друга. – Джерри Гриффин был моим лучшим другом, но я не видел его уже две недели, потому что он остался в тылу батальона, тогда как большинство из нас отправили в эту жалкую паршивую дыру в демилитаризованной зоне под названием Контхиен. – Рад тебя видеть, приятель, – сказал я. – Что ты здесь делаешь?

– Ты сказал, что пришлёшь мне открытку с Мики Маусом из «Диснейленда», – ухмыльнулся он. «Диснейлендом» бойцы называли Контхиен. – Я устал ждать, поэтому пришёл сам. Итак, где она? Хотелось бы получить.

Морган сорвал бирку с коробки с сухпайками и протянул её Джерри.

– Держи, – сказал он. – Мы хотели отправить её тебе, но не было марки.

– Это не Мики Маус, – сказал Джерри.

– Уж, блин, точно, – сказал Морган. – Что в коробке?

Джерри поднял продолговатую коробку, которую принёс с собой. Она была похожа на цветочную упаковку, только крупнее.

– Фиг знает, – ответил Джерри. – Это тебе. – Он протянул её мне.

– Гостинцы от твоей мамы! – выкрикнул Холлер, который переехал к нам после ранения Сигрейва и Уолтерса. – Еда! Открывай. – Я взял свой штык, разрезал верёвку и скотч, и открыл коробку. Внутри сверху лежала верхушка сосны около фута в длину с аккуратно сложенными вдоль ствола ветвями, надёжно обёрнутые лентой.

– Настоящая живая пенсильванская сосна, – ахнул я.

– Это же рождественская ёлка! – сказал Холлер. – Невероятно!

– Не верю своим глазам, – сказал я.

– У тебя замечательная мама, Эрхарт, – сказал Джерри.

– Ты только посмотри, – сказал я, доставая дерево из коробки и держа его, как младенца. Это был трогательный момент. Мои глаза наполнились влагой. Пришлось пару раз крепко сжать веки. – Не могу поверить, – сказал я.