Но то праздное спокойное лето подошло к концу, я вернулся в дикую Америку и поступил в колледж. И Америка действительно была дикой, совершено безумной – целиком и полностью ополоумевшей. Год за годом я думал, что это когда-нибудь прекратится, но этого так и не случилось. Ни разу. Всё стало только хуже.

Четыре года спустя, тёплым августовским днём, я стоял на причале в Лонг-Бич, перекинув через плечо мой старый вещмешок, и смотрел на «Атлантик Индевор». Последние полгода я чуть ли не каждый день приставал к начальнику отдела кадров «Атлантик Ричмонд» в поисках работы. В конце концов я довёл его до такого состояния, что он готов был на всё, лишь бы я перестал ему названивать. Но я не хотел «всё». Мне нужна была только работа. Я поднялся по трапу и доложил о прибытии на борт.

Мы отплыли в тот же вечер сразу после захода солнца. По сравнению с «Мэрицеллом» «Индевор» казался неповоротливой махиной, и потребовалось два буксира – их гудки пронзительно свистели в сгущающихся сумерках, – чтобы отвести судно от причала, развернуть в узком русле Сан-Педро-Ривер и направить, пыхтя и фыркая, в бухту. Однако, на входе в бухту они отделились и «Индевор» начал медленно набирать скорость под действием собственной недюжинной тяги.

Огни городов и посёлков, разбросанных по густонаселённому побережью Южной Калифорнии, мерцали и плясали на кромке моря под небом, тусклом от их блеска. На востоке высоко над горами поднялась молодая луна, чей свет мягко плыл вниз и разбивался на сотни тысяч осколков, сверкающих на чёрной поверхности воды. По левому борту в темноте ночи звёзды очерчивали низкий силуэт Каталина-Айленд.

Я долго стоял на корме, глядя на огни вдоль берега. Я представлял себе за ними весь американский континент, тянущийся в темноте через горы, пустыни, прерии, реки, поля, города и посёлки к побережью Атлантического океана. А потом «Индевор» повернул на запад к каналу Санта-Барбара и бескрайнему Тихому океану за ним. Я прошёл вдоль корабля к носу и посмотрел на море, подумав о русалках. И услышал их пение.

– Эй, чудила, – сказал Роджер. – Эй, Билл.

– О. Да, что?

– Чего это ты тут торчишь?

– Просто коротаю время, Роджер. Просто коротаю время.

2

Осенью 1969 года основная масса студентов Колледжа Свортмор состояла из представителей верхних слоёв среднего класса – академически параноидальных, политически осведомлённых, социально свободных либералов, склоняющихся к радикально-интеллектуальным левым. Нынешним популярным народным героем был Джон Брэкстон, старшекурсник, которому грозил тюремный срок за открытый отказ пройти регистрацию на призыв. Вьетконговские флаги регулярно торчали из верхних окон Пэрриш-Холла, служившего одновременно административным зданием и женским общежитием, и часто, когда ты отправлялся на обед, во внутреннем дворе столовой Шарплз-Диннинг-Холл собиралась труппа актёров «партизанского театра⁶» в чёрных одеждах, обмотанных свиными кишками, и молча держащих над собой плакаты с надписью «Остановите войну». Последние остатки внутренних правил колледжа сметут к концу первого семестра этого года, а к следующему году появятся общежития для студентов. Повседневной одеждой стали сильно залатанные выцветшие джинсы, синие рабочие рубашки и поношенные армейские «зелёнки». Марихуана была почти так же распространена, как табак.

В самый разгар всего этого я оказался двадцатиоднолетним первокурсником. Прошлой весной, когда я ещё был за границей, колледж попросил меня прислать фотографию. Так уж случилось, что на единственной фотографии, которая у меня нашлась, я был в форме морской пехоты, поэтому я отправил её. Никто не сказал, для чего им понадобилась фотография. Я узнал об этом только в сентябре, когда поступил в колледж, где в буклете первокурсника красовалось моё фото, которое могла лицезреть вся студенческая община. Замечательно. К счастью, я больше так не выглядел, поэтому многие пока что не знали, кто такой этот Эрхарт.

Что меня вполне устраивало. Осенью 1969 года ветераны Вьетнама были не самыми популярными парнями на районе. Я поступил на военную службу весной 1966 года, представляя себе духовые оркестры, парады победы, бесплатную выпивку в барах и вздыхающих девушек, вешающихся мне на шею, как спелый виноград. Но вернувшись из Вьетнама в Штаты, я посчитал себя везунчиком, что вышел из аэропорта Сан-Франциско, не подвергшись нападкам банд диких хиппи, вооружённых львиным зевом и маргаритками, и с плакатами «Убийца детей».

Добравшись до Свортмора, я был чертовски рад, что прошлым летом отрастил волосы и отпустил бороду. Анонимность, знаете ли. За первые три недели я трижды постирал свои новые синие джинсы, стараясь, чтобы они выглядели старыми. Чем старее, тем лучше. Оказавшись единственным ветераном среди явно антивоенного окружения и не имея ни малейшего представления, что эти мимы из «партизанского театра» могут приготовить для меня, если когда-нибудь выяснят кто я такой, первый месяц в колледже я провёл, пытаясь не высовываться.

И в этом я тоже преуспел. Я держался особняком, держал рот на замке, никого не беспокоил, и никто не беспокоил меня. По правде говоря, я даже чувствовал себя одиноким. Порой я сидел на большой зелёной лужайке перед Пэрриш-Холл, любуясь великолепным, утопающим в растительности, кампусом, и вспоминал своих приятелей из батальона разведки; как было бы хорошо, окажись они здесь, чтобы мне было с кем поговорить. Или мы могли бы не разговаривать, потому что они бы прекрасно понимали мои чувства, так как чувствовали бы то же самое. Мы бы просто лежали на зелёной траве и слушали птиц, сидящих на старых величавых деревьях.

Но большую часть времени я был слишком занят, чтобы даже думать об этом. Я не бывал в учебных заведениях более трёх лет и до того, как попал в Свортмор, понятия не имел, насколько это солидный колледж. Я даже никогда не видел это место. Как-то раз в начале лета 1968 года, когда я был дома на побывке, я встретил в Оушен-Сити, Нью-Джерси, одного мужчину, пытавшегося заняться бодисерфингом. Он не мог поймать ни одной волны, а я ловил их все. Он хотел знать, как это у меня получается и наш разговор перерос в долгую и приятную прогулку по пляжу и в дискуссию о моём будущем. Он рассказал мне об одном хорошем учебном заведении – Свортморе, куда он поступил в 1946 году после увольнения из ВМФ. Позже я подал туда заявление и колледж предложил мне самую большую стипендию из всех заведений, выбранных мною для поступления.

Вот так я и оказался в «квакерском доме собраний» в первый учебный вечер вместе с другими первокурсниками, слушая, как ректор Ричард Крамер рассуждает о лучших выпускниках американских школ и о том, насколько выдающееся пополнение прибыло в этом году, хотя знал, что он говорит не обо мне. В приступе жалкого ужаса до меня дошло, что где-то по пути я сделал ещё один неверный поворот. Я сидел и думал: «Господи, Эрхарт, во что ты вляпался на этот раз?» Я настолько струхнул, что первый месяц в колледже отсиживался в библиотеке Маккейба, отчаянно пытаясь удержаться от провала на промежуточных экзаменах.

Но важно то, что в этот первый месяц никто не кидался на меня с цветами, не штурмовал мою комнату в Питтенджер-Холл и не закидывал меня свиными потрохами. Те немногие, кто знал, что я служил, казалось, восприняли это довольно спокойно. Поэтому к середине октября, когда репортёр колледжской газеты «Феникс» вежливо спросил, может ли он взять у меня интервью, любезно согласившись, что я волен не отвечать на вопросы, которые посчитаю неуместными, я почувствовал себя достаточно храбрым, чтобы сказать: «Что ж, чёрт с ним, почему бы нет». Все любят читать о себе в газетах.

И статья получилась добротной. Парень, который написал её, не пытался выставить меня головорезом или безумным маньяком; скорее наоборот, он показал меня гораздо более собранным, чем я был на самом деле. Вот так начиналась статья:

«В то время как большинство его ровесников пробирались через дебри алгебры, Билл Эрхарт пробирался через болото Каролины. Когда они искали, с кем бы пойти на выпускной бал, он уворачивался от снарядов в Контхиене, а потом в Хюэ и дюжине других мест, о которых вы никогда не слышали.

Сейчас Билл Эрхарт – первокурсник Свортмора, но четыре месяца назад он был сержантом морской пехоты.

Бородатый, спокойный и уверенный в себе, он ничем не отличается от остальных первокурсников. Как и другие, он занят изучением Чосера⁷ и просматриванием доски объявлений, чтобы знать, на каких собраниях стоит присутствовать. Но обычные проблемы первокурсников не кажутся ему такими уж трудными. Да и большинство вещей тоже. Потому что Билл Эрхарт провёл тринадцать месяцев во Вьетнаме, после чего ничто не кажется таким уж трудным».

И дальше всё в таком роде.

Статья в три колонки появилась под двойным заголовком «Новичок-ветеран возвращается к учёбе: от батальонной разведки к Чосеру» и сопровождалась фотографией меня с бородой, длинными волосами и в очках в проволочной оправе. Прощай анонимность. Эффект был впечатляющим: мгновенная известность. Люди начали останавливать меня в коридорах, после занятий, на лужайке, в библиотеке. Они прерывали мой обед в Шарплз. Они заглядывали ко мне в Питтенджер. Я был кем-то, я был центром внимания, и мне это нравилось. Казалось, я перезнакомился со всеми в колледже.

И наибольшим сюрпризом было то, что люди вовсе не проявляли враждебности. На самом деле они вели себя очень дружелюбно. Они подходили, представлялись и заводили разговор. Не могу припомнить, чтобы в течение нескольких недель после выхода статьи кто-то хоть раз был груб или недобр ко мне, что стало большим облегчением. Я по-настоящему боялся того, как люди примут меня, и теперь знал, что больше бояться не нужно. Я слушал их вопросы, обдумывал и пытался отвечать как можно более честно и точно. Я часто тратил на это много времени, потому что хотел, чтобы эти люди, бывшие моими сверстниками и сокурсниками, – поняли.

Однако, вскоре в этом процессе появилась одна закономерность, которая заставила меня задуматься, так ли уж хорошо быть знаменитостью. Три, четыре, пять, шесть раз за день, семь дней в неделю, какой-нибудь очередной незнакомец подходил ко мне и говорил: «Привет! Я такой-то и такой-то. А ты – Билл Эрхарт, я прав? Не возражаешь, если я задам тебе пару вопросов? Зачем ты поехал во Вьетнам? Каково это? Ты участвовал в перестрелках? Ты убивал кого-нибудь? В смысле, видел ли как они умирают, зная, что от твоей пули?»

Я не преувеличиваю. Почти каждый раз повторялись именно такие вопросы и в таком порядке. Дело дошло до того, что я мог за сотню ярдов заметить незнакомца, направляющегося ко мне, уже зная, что меня ждёт; я стискивал зубы, мысленно переключал рычаг в голове и начинал выдавать ответы. Мне даже не нужно было дожидаться вопросов. Мои ответы становились короче и короче, и я всё больше ощущал смутный дискомфорт от всего процесса, потому что не мог не заметить и кое-что ещё.

Почти никто и никогда не спрашивал меня ни о чём, кроме Вьетнама. Они не спрашивали, какие у меня любимые книги или кем я хочу стать после окончания колледжа, или что я думаю о победе «Метс» в Мировой серии, или какие у меня планы на субботний вечер. Они задавали мне этот набор вопросов о войне, затем благодарили, вставали и уходили. И большинство из них никогда не возвращалось. Но всегда находился очередной новичок: «Привет! Я такой-то и такой-то. А ты – Билл Эрхарт, я прав? Не возражаешь…»

И вот однажды вечером, в конце октября, у меня в комнате появилась девушка, с которой я вроде как подружился, и мы уже подошли к самому главному. Фактически, я был уже в шаге от этого – чего не случалось у меня уже очень давно, и я был весь в предвкушении, – когда посреди всего этого она спросила: «А ты правда убивал людей?»

И ничего не случилось.

Два дня спустя, когда я шёл по дорожке между Пэрриш и Шарплз, сзади подошла девушка и остановила меня.

– Ты Билл Эрхарт? – спросила она.

– Ага, да.

– Ты правда был во Вьетнаме?

– Ну, э-э, вообще, да.

– О, ничего себе, чел. Далёкий край. Невероятно!

А затем она развернулась и ушла. Она не выказала ни отвращения, ни враждебности, ничего такого, а просто искренне удивилась. И когда я стоял один посреди широкой зелёной лужайки под тенью Клотье-Тауэр в окружении старых величавых деревьев и увитых плющом зданий, вдыхая свежий осенний воздух и наблюдая за другими студентами, занимающимися своей занятой жизнью, я, наконец, ощутил неуловимое чувство, которое заставляло меня чувствовать себя всё более неуютно, пока шли недели октября.

Я был в Свортморе настоящим ветераном Вьетнама. Я был экспонатом. Диковинкой. Я был уродцем на сельской ярмарке.

3

– Раздавай, – отрезал Роджер. – Ты не можешь вечно выигрывать.

Мы находились всего в нескольких часах от нефтезавода «АРКО» к северу от Беллингема, в полном грузу, плавно покачиваясь на лёгких волнах в проливе Хуан-де-Фука. Достигнув открытой воды, мы начнём зарываться и подпрыгивать, как бревно, но до этого оставалось ещё несколько часов.

– Господи, Роджер, уже почти два часа. А я должен быть в машинном отделении в восемь.

– И я тоже, но мы ляжем спать, пока я не выиграю.

– Да? Тогда я буду отсыпаться в рулевом отделении во время твоей утренней вахты – и даже не вздумай меня беспокоить.

– Справедливо. Теперь раздавай. – Я начал раздавать. – Ты был во Вьетнаме, так? – внезапно спросил он.

– Как ты догадался?

– По татуировке у тебя на руке. И возраст у тебя подходящий. И все эти шрамы на щеке и шее.

– Шрамы остались после аварии, когда мне было пятнадцать, – ответил я. – От осколков лобового стекла.

– Серьёзно?

– Серьёзно. Чего ты вдруг решил заговорить об этом сейчас?

– Да так, – ответил он. – Просто подумал, что мы знакомы уже пять месяцев, а ты ни словом не обмолвился о Вьетнаме.

– Ты никогда не спрашивал.