– Ага. Мои родители всё не могут поверить, что где-то там есть настоящий мир с огромной пастью, полной страшных зубов. Да и никто здесь не может.

– Как твои предки?

– Нормально. Как-нибудь заходи к ним в гости. Мама спрашивал о тебе.

– Что ж, они хорошие люди, – сказал Макс.

– Ага, они такие, – ответил я. – Хотя точно могу сказать, что с ними трудно иметь дело.

– Ты о чём?

– Ах, даже не знаю, – медленно ответил я. – Они просто отказываются верить, насколько прогнила эта страна. Они просто этого не видят. Не хотят видеть.

– Разве можно их винить за это? – спросил Макс. – Это же Перкази.

– Это не просто Перкази, Макс. Это повсюду. Блядское молчаливое большинство Никсона засунуло голову в задницу так глубоко, что может пощекотать себе гланды.

– Так и есть, – сказал Макс, пожимая плечами.

– Макс, почему ты продолжал возвращаться назад?

– В Нам? Чёрт, ты же знаешь, каково это – быть морпехом в Штатах. Я не мог выносить этого дебилизма. По крайней мере, там они оставили меня в покое. Не думаю, что за два года я хоть раз начистил ботинки.

– И что думаешь сейчас? – спросил я. – Ты бы поехал снова?

Он замолчал и посмотрел в окно выставочного зала.

– Какое это сейчас имеет значение? – Макс пожал плечами. – Ты слишком много думаешь. Пошли, я куплю тебе пива.

– Нет, я не могу, – сказал я. – Нужно возвращаться на учёбу. У меня сегодня встреча. Послушай, занятия закончатся через несколько недель. Я позвоню, когда приеду домой. Может быть, скатаемся на пляж на уикенд, лады?

– Конечно, – сказал он. – Звякни мне. – Мы подошли к моей машине.

– Ты всё ещё гоняешь на моцике? – спросил я.

– Ну, – ухмыльнулся он, указывая на здоровенный «Харли-Дэвидсон», припаркованный у здания.

– Что ж, не лихачь, ладно?

– Не беспокойся за меня, мальчик, – рассмеялся он. – Я о себе позабочусь. – Он обхватил меня одной рукой и сжал плечо.

Я забрался в машину и поехал из города, но проехав бар «Мэйфлауэр», решил захватить с собой в дорогу упаковку пива. Подъехав к обочине, я припарковался. Хотя «Мэйфлауэр» существовал в городе всегда, я ни разу не бывал внутри. Это была обычная наливайка, мало привлекательная для лиц младше сорока. Но во всех барах Пенсильвании продаются шестибаночные паки пива, и это всё, что мне было нужно.

Из музыкального автомата доносилась полька, но когда я вошёл, гул голосов восьми или девяти посетителей резко стих. Казалось, все уставились на меня. Я рассеянно подумал, не расстёгнута ли у меня ширинка, но не стал проверять. Ну и что, если расстёгнута?

– Дайте, пожалуйста, упаковку из шести бутылок, – обратился я к бармену.

Он мгновение смотрел на меня, затем медленно ответил:

– Мне кажется, что тебе не нужно пиво, сынок. Мне кажется, тебе нужен парикмахер.

Вот дерьмо, подумал я, как раз этого мне не хватало.

– Длинные волосы – это противозаконно? – спросил я.

– У тебя есть алкогольная карточка? – спросил бармен, игнорируя мой вопрос. Строго говоря, когда в Пенсильвании вам исполняется двадцать один год, вы должны подать заявление на получение личной карточки Комиссии по контролю за оборотом спиртных напитков, но я никогда не утруждал себя её получением, потому что она стоила четыре доллара, а у меня и так уже было два удостоверения личности.

– Нет, – ответил я, – но у меня есть служебное удостоверение Корпуса морской пехоты и водительские права. – У меня было удостоверение, потому что технически я всё ещё числился в неактивном резерве до апреля 1972 года; все призывные контракты составлялись сроком на шесть лет и должны были выполняться в той или иной комбинации действительной службы, активного резерва и неактивного резерва. Я достал обе карточки из бумажника и опустил на барную стойку.

– Ну, это, должно быть, фальшивка, – сказал бармен, беря в руку служебное удостоверение. – Не может быть, что парень на этом фото ты. Смотри какая у него отличная стрижка. – Он показал карточку близсидящим посетителям. – Он совсем не похож на тебя.

К этому времени остальные посетители начали обмениваться комментариями между собой, достаточно громкими, чтобы я их слышал.

– Какая красотка, разве нет?

– Интересно, на киске у неё столько же волос?

– Это не тёлка. Это жополиз.

Я чувствовал, как моё лицо краснеет от гнева, и мне пришлось приложить усилие, чтобы сдержаться, так что я просто стоял там, пока бармен изучал водительские права.

– На них нет фотографии. Всё, что я знаю, они могут быть украденные.

– Я их не крал, – сказал я, моё лицо и шея напряглись. – Они мои.

Несколько посетителей охнули и ахнули в притворном удивлении. Бармен снова взглянул на права, пока посетители сидели в последнем предвкушении.

– Извини, сынок, не могу тебя обслужить без алкогольной карточки. – Он расплылся в широкой улыбке, и все в баре «Мэйфлауэр» разразились смехом.

К этому времени у меня всё внутри горело, но я забрал документы и молча направился к двери. Затем кто-то очень громко произнёс: «Эй, малышка, почему бы тебе не направить стопы через дорогу в парикмахерскую Энди и не постричься? Я заплачу».

Я остановился и резко обернулся.

– Почему бы тебе не пойти и не трахнуть себя в задницу? – сказал я. В заведении снова воцарилась тишина, за исключением музыкального автомата, и мужчина начал подниматься со своего места. – Вот так ублюдок, иди сюда и мы быстро узнаем, жополиз я или бывший сержант морской пехоты. – Мужчина продолжал стоять, но не сдвинулся с места. – Ну же, ублюдок! Ты же не боишься жополиза, а? – Я двинулся в его сторону. – Смелее, ты кусок говна!

– Хватит, мистер, – сказал бармен, подняв руку и указав на меня пальцем. – Лучше убирайся отсюда, пока я не вызвал копов.

– О, да, вызывай копов! – выкрикнул я. – Сколько вас тут, десять против одного? Ага, давай, вызывай полицию. Ссыкуны. Бесхребетные твари. Крутая у вас тут компания балаболов, да? Давай, начинай, – сказал я, мой голос теперь был низким и угрожающим, я выставил руки перед собой и несколько раз взмахнул ими в приглашающем жесте, сделав ещё несколько шагов вперёд. – Поганые членососы. Ну! Давайте потанцуем.

Никто не пошевелился, кроме бармена, который потянулся к телефону и начал набирать номер, не спуская с меня глаз. Я задумался. Кто же мог появиться? Шеф Неллис? Я вспомнил одну ночь дюжину лет назад, когда Джефф Элисон, Ларри Кэрролл и я запустили тремя сырыми яйцами в окно патрульной машины шефа, и он гнался за нами по задворкам Перкази, его грузное тело болталось в нескольких направлениях одновременно. Он вытащил пистолет и его предупреждение «Стой, а то буду стрелять!» было встречено взрывом издевательского детского смеха, когда мы перелезали через заборы, через которые ему было легче пролететь насквозь, чем перелезть. А потом я вспомнил тех суровых, безжалостных копов в Вашингтоне. Времена изменились, подумал я. Может быть, в этот раз шеф Неллис действительно выстрелит.

«И это те люди, ради которых я поехал во Вьетнам», – подумал я.

– Вы того не стоите, – сказал я, развернулся и ушёл.

37

Эти козлы! Эти поганые отбросы! Эти высокомерные, кровожадные лжецы! Эти… Эти… – Христос на Небесах! Я больше недели прокручивал это в голове, и всё ещё не мог подобрать достаточно мерзких слов, чтобы описать их. Недостаточно было даже того богатого словарного запаса, который я выучил в морской пехоте. В масштабы предательства невозможно было поверить – если только это не было правдой; всё было ясно, как день – неизбежное, возмутительное, непристойное предательство. Когда я ехал на запад через Лесное озеро к бескрайним канадским прериям, мне хотелось просто продолжать ехать вечно.

Мой второй курс в Свортморе закончился на шесть недель раньше. Диди уехала обратно в Калифорнию решать свои собственные проблемы – проблемы, о которых она иногда туманно упоминала, но никогда не рассказывала. Возможно, она устала от Востока, устала от Свортмора, устала от… не знаю, от чего, но в этот раз она ушла навсегда, – так она сказала. В некотором смысле я испытал облегчение. Сочетание её любящей нежности и постоянных отказов превратилось в своего рода безумие. Я снова вернулся к строительству плавательных бассейнов.

Затем, в конце июня, благодаря человеку по имени Дэниел Эллсберг, Документы Пентагона⁷² увидели свет; я купил «Нью-Йорк Таймс» и приступил к чтению.

Это было путешествие по нечестивому дому ужасов, где все худшие страхи и самые мрачные кошмары внезапно стали реальностью, суровой, холодной и неизменной; где на все самые неприятные вопросы, которые впервые возникли на рисовых полях и в джунглях Вьетнама, внезапно были даны ответы в самых резких и безжалостных выражениях; где всё, во что я верил в течение восемнадцати лет и за что отчаянно пытался уцепиться ещё в течение четырёх лет хаоса и разрушения, внезапно превратилось в прах – такой плотный, что едва можно было дышать, горький, сухой и удушающий.

Ошибка? Вьетнам – это ошибка? Бог мой, это была расчётливая, преднамеренная попытка грубой силой придать миру тот облик, который воспринимали тщеславные, двуличные властолюбцы. И пучины, в которые они погрузились, увлекая за собой всех нас, были почти непостижимы. Америка, Америка, Бог навлёк на тебя позор.

Наша бригада строила бассейны в Вашингтоне, округ Колумбия, и жила в мотеле «Силвер Спринг», штат Мэриленд. В тот вечер, когда я добил книгу, я тут же уволился с работы, забрал свою зарплату, сунул вещи в наволочку и отправился в путь. Было одиннадцать часов вечера. Я понятия не имел, куда направляюсь. Всё, чего я хотел, – это полный бак бензина и много миль, миль и миль дорог, тысячи миль. Ехать. Ни о чём не думать, просто ехать.

За исключением нескольких дней в Милуоки с Бартом Льюисом, я находился за рулём почти неделю, спал в машине на обочине дороги, когда уже не оставалось сил рулить.

Но я не мог перестать думать. Куда бы я ни пошёл, меня повсюду окружали призраки. Мэлоуни, Родденбери, Кэллоуэй, Скэнлон, Пелински, Додд, Басински, Роу, Тэлбот, Эймс, Стемковски, Баннерман, Кребс, Тёрстон, Фальконе, Вуммак. Все мертвы. Кенни без руки. Джерри с раскуроченным коленом. Капитан Би с раздробленными пулей пятидесятого калибра бедренными костями. Старший сержант Чинь, чей отец погиб от японской пули, сестра подорвалась на французской мине, мать погибла от американского артиллерийского снаряда, его любимый Вьетнам превратился в пылающие руины, а сердце навсегда разбито. Лес, лишённый листвы, поля без риса, деревни, тонущие в оранжево-чёрных клубах напалма. И ради чего? Старуха на рисовом поле, старик на Барьерном острове, и маленький мальчик на рыночной площади в Хойане: мертвы. Все они мертвы.

И чего ради? Для чего? Для шайки лицемерных преступников, которые нарекли нравственным всё, что сходит им с рук. Для кучки хладнокровных лжецов-убийц в костюмах-тройках и форме со звёздами, которые обедали с изящных белых фарфоровых тарелок, год за годом посылая доверчивых детей через полмира воевать с нацией крестьян, выращивающих рис, и рыбаков, которые никогда не хотели ничего, кроме свободы своей стране от чужеземцев, они хотели только выращивать свой урожай, ловить рыбу и жить. Если бы я только знал, когда это имело значение.

Тут и доказательства того, что Хо Ши Мин семь раз в 1945-ом и 1946-ом умолял Трумэна помочь его народу обрести свободу от французов – он даже предлагал передать страну под опеку Организации Объединённых Наций – и даже не удостоился вежливого ответа.

Тут и отчёт разведки за 1948 год, в котором не было никаких свидетельств, что Хо получал приказы из Москвы или Пекина, или от кого-либо ещё, кроме вьетнамцев.

Тут и диверсионные и пропагандистские группы полковника Эдварда Ленсдейла, посланные в Северный Вьетнам ещё до подписания Женевских соглашений в 1954 году, которые выводили из строя городской транспорт в Ханое, распространяли ужасные слухи об убийствах и хаосе, если власть попадёт в руки Хо Ши Мина; провокации и преднамеренные попытки подрыва соглашений, несмотря на то, что правительство США публично обещало всему миру, что будет их соблюдать.

Тут и Эйзенхауэр, который поддержал отказ Зьема провести выборы по воссоединению, обещанные в Женевских соглашениях.

Тут и восторженные публичные заявления о прогрессе и изобилии в Южном Вьетнаме, в то время как та небольшая территория, которую крестьяне получили от Вьетминя во время войны во французском Индокитае, была отобрана у них Зьемом и передана его сторонникам-католикам на севере; выборы были фальсифицированы или отменены, а крестьян заставили строить самим себе подобие концентрационных лагерей; тысячи людей были арестованы и убиты тайной полицией, а правительственные аналитики США постоянно сообщали о репрессиях, коррупции и ухудшении положения на протяжении всех 1950 годов, в то время как американская помощь, поддержка и наставления продолжали ослабевать.

Тут и приказы из Северного Вьетнама южным кадрам не участвовать в вооружённом сопротивлении; спонтанное восстание самого народа против Зьема; постепенно формирующееся решение южных кадров поддержать народ, чтобы не потерять его, и лишь неохотное и постфактум решение северовьетнамцев в конце пятидесятых годов о поддержке мятежа на юге.

Тут и первые американские тайные советники, отправленные Кеннеди во Вьетнам в 1961 году без публичного объявления и без ведома общественности.

Тут и прямое попустительство правительства США свержению Зьема.

Тут и секретные рейды коммандос против Северного Вьетнама, спланированные, направляемые и поддерживаемые правительством США.

Тут и планы бомбардировок севера более чем за год до того, как они были приведены в исполнение; влиятельные лица, ждущие и ждущие шанса, оправдания, какого-нибудь предлога, которому поверит американский народ, чтобы оправдать применение бомбардировщиков. И оценки разведки, согласно которым бомбардировка не эффективна против аграрной экономики; и что в любом случае северные вьетнамцы не контролировали восстание южан и не могли остановить его, даже если бы захотели, но чего им вовсе не хотелось.