Но если я не хотел ехать в Вашингтон, зачем поехал сейчас? Что перевесило чашу весов за прошедшие с тех пор несколько недель? Возможно, это был стыд из-за нежелания расстаться с бесполезными безделушками из кошмарных видений, из-за того, что мне не хватило смелости присоединиться к моим товарищам в поступке, более благородном, чем всё, что я когда-либо делал, чтобы заслужить эти сверкающие побрякушки.

Когда я добрался до Вашингтона, город был битком набит людьми. Мне пришлось припарковаться в нескольких милях от площадки для демонстрации перед мемориалом Линкольна. Когда я шёл по улицам, полным людей с плакатами и транспарантами, толкотня и давление толпы вызывали у меня чувство клаустрафобии, а ряды спецназовцев заставляли нервничать, чувствовать себя загнанным в ловушку, беззащитным. Я пытался ни о чём не думать.

Я не мог подойти к ораторской трибуне ближе монумента Вашингтона. Торговый центр между мемориалом и монументом был так же переполнен, как побережье Джерси в День Поминовения⁷⁰. Я бродил вокруг, размышляя, куда пойти и что делать, стараясь не натыкаться на людей. Вдалеке, на трибуне, кто-то произносил речь. Я не знал, кто это был, а из динамиков доносилось лишь что-то невнятное, похожее на человеческий голос. Вокруг меня сидели люди, слушали рок-н-ролл на магнитофонах и радиоприёмниках, курили марихуану, разговаривали, смеялись и спорили. Во всём этом месте царила атмосфера фестиваля, но чувство клаустрофобии не отпускало.

Через некоторое время через толпу прошёл мужчина с мегафоном, объявив, что у Министерства юстиции состоится демонстрация в поддержку человека, о котором я никогда не слышал, и который, по-видимому, находился под судом за отказ пойти в армию. Я решил отправиться туда, отчасти из любопытства, отчасти чтобы сбежать от давящей толпы, которая заставляла меня чувствовать себя потерянным и уязвимым.

У здания Министерства юстиции на ступеньках сидело несколько сотен человек. В перерывах между выступлениями толпа пела «Мы преодолеем»⁷¹ и скандировала «Жги нас огнём – мы не уйдём». Я попытался присоединиться к ним, но чувствовал себя неуютно и не в своей тарелке. Это напомнило мне первую неделю в Свортморе, когда я провёл день в окружении незнакомых людей и детей, катаясь с травянистого холма, пытаясь быть своим и чувствуя себя безнадёжно неловко и смешно. Что же я забыл в Вашингтоне, гадал я.

Внезапно слева от меня из мегафона раздался голос: «Это незаконная демонстрация!» Я повернулся, чтобы посмотреть. Голос принадлежал полицейскому. Позади него, полностью перегораживая улицу, стояла плотная шеренга копов, все они были вооружены длинными чёрными дубинками и щитами, одеты в шлемы с забралами и во что-то похожее на броники. Мой желудок сжался в маленький твёрдый узел. Господи, я не хотел никаких неприятностей. «Это незаконная демонстрация, – снова проревел голос. – У вас есть две минуты, чтобы очистить территорию».

Демонстранты вокруг меня начали кричать и насмехаться над полицией, выкрикивая непристойности и называя их свиньями и нацистами. Господь Всемогущий, лихорадочно подумал я, какого хрена все эти детишки делают, – пытаются нас всех угробить? Эти копы вооружены! Один из демонстрантов взял громкоговоритель и ответил копам:

– Мы находимся под защитой разрешения на новую мобилизацию, и Первой поправки к Конституции Соединённых Штатов. Мы не нарушаем никаких законов. Это ненасильственная демонстрация. Вы не имеете права приказывать нам уходить.

– Это незаконная демонстрация, – механически повторил полицейский, будто его голос был записан на плёнку. Было ясно, что коп не заинтересован в обсуждении вопроса. – У вас есть одна минута, чтобы очистить территорию. – Толпа продолжала кричать и глумиться. «Эти люди могут сделать всё, что им взбредёт в голову, – подумал я; мне было страшно, и я собирался убраться оттуда. Какого чёрта я вообще приехал сюда? Разве у меня и так не было достаточно проблем, чтобы искать новые? Я повернул направо, надеясь добраться до противоположного конца улицы, подальше от шеренги полицейских.

Иисус, мать твою, Христос! Дальний конец улицы также был перекрыт копами со снаряжением для подавления бунтов! Откуда они взялись? Что тут происходило? Остальные, почти одновременно со мной, тоже осознали, что оба конца улицы теперь перекрыты. И нам некуда было деваться. Крики и глумление продолжились, но послышалась пара выкриков страха. Люди в толпе начали в замешательстве переминаться с ноги на ногу.

– Это незаконная демонстрация. Вы арестованы, – сказал коп с мегафоном. Немедленно обе шеренги полицейских начали стремительно приближаться, подняв щиты и дубинки для удара. Господь Всемогущий! Какого хрена тут творилось? Мы не сделали ничего плохого! Мы вообще ничего не сделали! Копы атаковали нас! Они даже не дали нам шанса уйти!

Казалось, вся толпа сразу впала в панику. Кто-то на ступеньках позади меня толкнул меня вниз. Я поднялся, споткнулся и бросился бежать, но деваться было некуда. Люди кричали, носились и визжали. Копы теперь были среди толпы, размахивая дубинками, как бейсбольными битами. Забрала их шлемов были опущены, скрывая лица, но слышалась их ругань и проклятья: «Вы ублюдки, вы поганые предатели». Люди падали, либо их сбивали с ног дубинками и щитами. Копы пинали людей, лежащих на земле. Двое полицейских прижали мужчину к капоту машины, а третий несколько раз ударил его дубинкой в живот. Полицейский замахнулся на меня своей дубинкой. Я пригнулся и побежал. Ещё один попытался схватить меня, но промахнулся. Я не стал дожидаться второй попытки. Вокруг меня бушевали локальные сражения. Сражения? Нет, это не сражения; это была бойня. Демонстранты были совершенно беспомощны. Я был беспомощен. У меня не соображала голова. Всё произошло слишком быстро. Какого чёрта? Какого чёрта? Оружие – только дайте мне оружие – всё, что угодно, автомобильную антенну, колпак от колеса, всё, чем можно нанести ответный удар. Боже, дай мне оружие! «Вы поганые свиньи!»

Это был мой голос. «Вы грязные нацисты! Грязные вонючие свиньи!» Моё лицо стало влажным. Что это, кровь или мои слёзы?

Сирены! Приближались ещё копы! Я стремглав бросился в конец улицы. Меня ударили по спине, но я продолжал бежать. Прямо передо мной на земле лежала молодая женщина, крича и пытаясь прикрыть лицо и голову, в то время как над ней нависал коп и без остановки молотил её дубинкой. Он даже не пытался арестовать её. Он просто избивал её. Я бежал. Выставив плечо вперёд, я врезался ему прямо в поясницу, заставив растянуться на земле. Затем я схватил женщину за воротник и пояс. «Вставай! – выкрикнул я. – Вставай! Беги, чёрт возьми!» У неё сильно кровоточили раны на лице и голове. Казалось, она не понимала, что происходит. Господи, я ударил копа. Нужно валить отсюда, подумал я. «Вставай!» – заорал я. Женщина не отреагировала.

Я уже собирался отпустить её, когда другой парень схватил её под левую руку. «Пошли!» – выкрикнул он. Я взял женщину за правую подмышку, и мы рванули с места, таща её за собой. К этому времени тот коп, должно быть, уже поднялся на ноги. Я всё ожидал, что его дубинка обрушится на мою голову, разобьёт череп и мои мозги разлетятся по всей столице Соединённых Штатов Америки. Это было всё равно, что пережить миномётный обстрел: ты знаешь, что он приближается, ты слышишь, как снаряды вылетают из стволов, ты знаешь, что они где-то там, наверху, медленно поднимаются по дуге к вершине своего полёта и начинают снижаться, знаешь, что они снова упадут, но не знаешь, когда и где. Всё, что ты можешь сделать, это ждать, ждать, ждать, когда твой желудок выпрыгивает наружу через рот, а кишки взывают о пощаде.

Всё это было совсем как на войне – только в этот раз у меня не было ни оружия, ни броника или шлема, ни возможности защититься, ни чьей-либо помощи. «Неужели вот так чувствуют себя вьетнамские крестьяне», – подумал я, испытывая желание блевать.

36

– Пожалуйста, Билл, не говори так, – сказала моя мама.

– Но они такие и есть! – возразил я. – Просто кучка свиней!

– Не нужно кричать на меня, – ответила она.

– Ну, тебя там не было, мам. Ты что ли не веришь мне? Говорю тебе, всё случилось именно так, как я тебе рассказал. Мы не делали ни черта противозаконного. Просто громко шумели. А эти свиньи просто напали на нас. Как банда штурмовиков СС.

– Я не говорю, что они этого не делали, – ответила мама, – но я просто не могу поверить, что ты не сделал ничего такого, что могло их спровоцировать. Послушай, как ты разговариваешь со мной. Ты говоришь так, будто напрашиваешься на драку.

Я раздражённо всплеснул руками и вышел из кухни. Как мои родители вообще могли поверить в мои слова, с грустью осознал я. Им было уже за пятьдесят, они выросли во времена Великой депрессии и достигли совершеннолетия во времена самого благородного из всех американских крестовых походов – Второй мировой войны. Если Соединённые Штаты взяли на себя обязательства по отношению к Вьетнаму, то для этого должна быть веская причина. Они даже позволили мне не пойти в колледж и записаться в морскую пехоту в семнадцать лет, и первоначально выраженное ими несогласие не имело под собой политической основы. И правда, до этого момента моей жизни мой взгляд на мир и место Америки в нём, был их взглядом, и мои ценности в такой же степени были их собственными. Они рисковали тремя сыновьями во Вьетнаме. Как они могли поверить мне сейчас? Я бы и сам не поверил, если бы последние четыре года меня не тыкали в это лицом.

Как же трудно было находиться рядом с ними в эти дни. Я любил их, и не сомневался, что они любят меня. Но любой разговор за последние несколько лет, казалось, всегда заканчивался неразрешённым спором: отец в гневе выходил из себя, мать сидела в стоическом молчании. Каким бы терпением и терпимостью я ни обладал – чего оставалось совсем мало, – казалось, в моём собственном доме они всегда пропадали. И я снова уходил, испытывая стыд и злость из-за того, что не мог найти в себе силы быть более внимательным к своим собственным родителям. Но я хотел, чтобы они поняли, а они не понимали.

– Ты останешься на ужин? – спросила мама, заходя в гостиную.

– Нет, – ответил я. – Нужно возвращаться на учёбу. Сегодня вечером у нас встреча в ДИ. Мам, разве ты не видишь, что делает эта война? Никсон вышел из-под контроля. Он совершенно одержим. Это должно быть остановлено – и остановлено сейчас.

– Ты так не говорил, когда вернулся из Вьетнама, – сказала мама. Я ощутил, как внутри меня всё вскипает и с трудом смог удержать себя.

– Что я тогда должен был говорить? Что я мог сказать? Ну ладно, мам, ты отлично знаешь, что я был не в себе – и ты знала это тогда, – да и наплевать, что я тогда говорил.

Тремя годами ранее, когда я вызвался вернуться во Вьетнам весной 1968 года, меньше чем через два месяца после возвращения в Штаты, я не говорил ей об этом до последней минуты. Я боялся того, что эта новость может с ней сделать. Я уже пережил одну поездку, мой первый старший брат отправился во Вьетнам в январе, а второй должен был поехать в июле. Но я не мог откладывать вечно, и когда наконец рассказал ей – к моему нескончаемому изумлению, – она не моргнула и глазом. Она совершенно не была удивлена. «Я поняла, что так будет ещё в первую неделю после твоего возвращения», – всё, что она сказала. Как она догадалась – я не знаю. Я никогда не делился с ней своими сомнениями или страхами. Возможно, это была некая материнская интуиция. Так или иначе, она знала. Не спорила со мной тогда, и не спорила сейчас.

– К тому же, – продолжал я, – тогда Никсон не был президентом, и тогда я не знал того, что знаю сейчас.

Мама медленно покачала головой, но ничего не ответила. Я гадал, о чём она думает.

– Слушай, мне пора, – сказал я. – Хочу на пару минут заехать в магазин мотоциклов повидаться с Максом. Сто лет его не видел.

– Это было бы здорово, – сказала она. – Я редко вижу его. Эллен говорит, что он почти не бывает дома. Она переживает за него. – Эллен была матерью Макса.

– Ещё один прибитый жизнью, – сказал я.

И снова мама не возразила. Выражение её лица говорило, что она не знает, что думать.

– Передай ему пусть заходит к нам в гости, – сказала мама.

– Хорошо. Где папа?

– В больнице, кого-то навещает. Думала к этому времени он уже вернётся.

– Что ж, попрощайся с ним за меня, ладно? – Я поцеловал маму в щёку и ушёл.

Когда я добрался до магазина, где работал Макс, он как раз собирался уходить. Мы с Максом вместе выросли. Когда мы были маленькими – восьми-, девяти-, десятилетними, – мы с ним и Джеффом Элисоном много времени проводили вместе. Но Макс был на два года старше, и по мере взросления мы начали вращаться в разных кругах. Он зависал с «крутыми парнями», но мы по-прежнему оставались друзьями, и крутые парни никогда не доставляли мне хлопот, потому что знали, что я друг Макса.

Макс бросил школу, не дождавшись аттестата, и записался в морскую пехоту, в итоге проведя двадцать пять месяцев во Вьетнаме. Невероятно, но за тринадцать месяцев моего пребывания во Вьетнаме, мы трижды сталкивались друг с другом. Третий раз был самым памятным. Я ехал на джипе по дороге недалеко от Куангтри. Мы спешили, потому что дорога была небезопасной – во Вьетнаме никогда не было ничего безопасного – и вдруг увидели, что путь нам преграждает заглохший грузовик. Я, чертыхаясь, выпрыгнул из джипа, готовый пристрелить водителя за то, что он вынудил нас остановиться на неопределённое время на открытом месте. Но водителем оказался Макс, и у нас прямо посреди дороги случилась встреча земляков, в то время как другие пехотинцы стояли вокруг, почёсывая затылки и нервно поглядывая на близлежащие деревья и поля.

– Билл! – произнёс Макс, когда я вошёл в магазин. – Сто лет в обед. Как делюги?

– Кажись, неплохо, – ответил я, пожимая его протянутую руку. Я рассказал ему о своей учёбе, а он просветил меня о жизни в Перкази. – Это место никогда не меняется, – рассмеялся он. – Всё тот же старый тихий маленький провинциальный городок.