– Время бухать! – выкрикнул Марк Джейкобс, когда он и ещё один из членов ДИ вошли с пакетами для покупок в руках. В одном было несколько пинт чистого спирта; в остальных пакетах – несколько дюжин банок несладкого апельсинового и грейпфрутового сока. В считанные минуты содержимое пакетов вылили в большое пластиковое ведро, и Джейкобс размешивал пойло дощечкой два на четыре дюйма. – Хватит всем, парни, – сказал он, кряхтя, как одна из ведьм в «Макбете».

– Ты слышал про вердикт Келли? – спросил Фред Чарльз, когда я опустил свой стаканчик в ведро.

– Да, слышал, – ответил я.

– И что подумал?

– Это меня совсем не удивило, – ответил я, делая глоток. – Я мог бы вынести этот вердикт ещё два года назад. Боже, что за фарс. Можно подумать, его начальство не знало, чем он занимался. Блин, да они сами отдавали ему приказы. Может быть, не многословно, но они с самого начала дали понять, что его работа заключалась в подсчёте жертв. Именно этим он и занимался.

– Как думаешь, что должны были с ним сделать? – спросил Фред.

– Проблема не в том, что должны были сделать, – сказал я. – Задевает меня то, что должны были сделать со всеми остальными. С Мединой и со всеми остальными начальниками Келли – вплоть до Белого дома. Они ответственны за это так же, как и Келли. Понятно, что сам этот человек – хладнокровный подонок. Я не говорю, что ему должны были дать медаль. Но учитывая, как там обстоят дела, то, что сделал Келли, было неизбежно. Неправильна вся эта поганая война, а не только то, что сделал или не сделал один человек. Под суд нужно отдать всё долбаное правительство.

– Чёрта с два, – сказал Майк Моррис, который слушал наш разговор.

– Ага, – сказал я, – чёрта с два.

– Всё ещё думаешь, что Никсон пытается покончить с войной? – спросил Майк.

– Я тебя умоляю.

Дом заполнялся членами ДИ. Братство забронировало одну маленькую приватную столовую в Шарплз для пятничного ужина, и мы как раз проводили подготовку перед тем, как завалиться туда. Почти час я наливал себе пунш стакан за стаканом. К тому времени, когда мы отправились на ужин, я уже поднабрался. Мы взяли с собой ведро с пуншем, пронеся его через заднюю дверь. Я продолжал накидываться.

В середине ужина дверь в столовую открылась и вошли две студентки, неся подносы с едой. Они не подозревали, что помещение было забронировано для ДИ. Увидев нас, они остановились, как вкопанные. Я немедленно вскочил на ноги и стянул свои штаны. Одна из девушек вскрикнула, и они обе неловко и поспешно попятились к двери. Когда дверь закрылась, мы услышали, как по крайней мере один из подносов с грохотом упал прямо на голый пол. Зал взорвался громкими аплодисментами.

Некоторое время спустя Кэтлин, почтенная седовласая женщина, которая отвечала за столовую, вошла в помещение с очень суровым видом.

– Вы, мальчики, слишком шумите, – пожурила она. – Если не угомонитесь, то вам придётся уйти. – Я запрыгнул на стол прямо перед ней, повернулся к ней спиной, спустил штаны, наклонился и подарил ей «полную луну». Когда выпрямился, столовая наполнилась смехом и аплодисментами, а Кэтлин ушла.

Через некоторое время дверь снова открылась и вошла Диди. На ней было особенно красивое длинное платье, а её волосы ниспадали по плечам до середины спины. Она выглядела совершенно прекрасно. Во всём помещении быстро воцарилась тишина, когда люди осознали её присутствие.

– Ох, Билли, – улыбнулась она. – Мы же должны были пойти сегодня на свидание, помнишь? – Я сидел и таращился на неё сквозь пьяный туман, пытаясь вспомнить. – Когда будешь готов, я буду ждать тебя в своей комнате.

– О, да, – произнёс я. – Сейчас соберусь.

Она снова очень соблазнительно улыбнулась и вышла, закрыв за собой дверь. На мгновение воцарилась мёртвая тишина. Затем столовая взорвалась шквалом свистков, аплодисментов и улюлюканья, – и всё это в мою честь.

Примерно в половине третьего ночи я оказался в комнате Джей-Си вместе с ним, Майком Моррисом и Арчи Дэвисоном. Мы все были пьяны. Я с трудом помнил, что происходило в последние семь часов.

– Давайте совершим налёт на Уиллетс, – предложил я. Это было одно из женских общежитий.

– Как мы пройдём внутрь? – спросил Джей-Си. – Дверь закрывают в полночь.

– Предоставь это мне, – ответил я. Когда мы добрались до Уиллетса, в некоторых комнатах первого этажа всё ещё горел свет. Я выбрал одну наугад и постучал. Выглянула девушка, увидела мою куртку Сворморта и открыла окно.

– Извините, – начал я, – я сегодня занимался с Мартой Долан и оставил кое-какие книги в её комнате. Рано утром я уезжаю на уикенд и мне нужно забрать одну книгу, чтобы позаниматься к понедельнику.

– Хотите, чтобы я проверила не спит ли она? – спросила девушка.

– О, нет, – ответил я. – Не стоит беспокоиться. Если вы впустите меня, я схожу сам.

– Хорошо, – сказала она, – подходите к двери в вестибюль.

– Подходите к пожарному выходу и ждите меня там, – сказал я парням, проходя мимо того места, где они прятались. Как только девушка, которая впустила меня, ушла, я спустился к пожарному выходу и впустил Джей-Си, Майка и Арчи. – Поднимайтесь на третий этаж, – сказал я. – Спустимся с третьего и поднимемся обратно на второй этаж и выйдем через эту дверь. Готовы? Пошли.

Мы завалились в коридор третьего этажа с орами и криками, как маньяки, стуча в одни двери и пиная другие. Я пинками распахнул несколько дверей, попутно сломав замки и петли. Мы добрались до другого конца третьего этажа, сбежали вниз по лестнице и повторили процесс на втором. Затем сбежали по ступенькам вниз и нырнули в ночь, оставив за собой столпотворение и неразбериху. Мы побежали к Студенческому центру Тарблс, нырнув головой под большую ель, ветви которой свисали до земли, давая идеальное укрытие.

– Интересно, сколько времени понадобится охране кампуса, чтобы добраться сюда, – рассмеялся Джей-Си. У всех нас сбилось дыхание.

– Этим старым пердунам? – сказал я, задыхаясь от смеха. – Чёрт, будь мы опасны, у этих девушек прямо сейчас были бы большие неприятности.

– Скажи, Билл, – хихикнул Майк, – у тебя разве не должно было быть свидание с Диди?

– Вот дерьмо, – ответил я.

35

У меня не было чёткого представления, зачем я еду в Вашингтон, округ Колумбия. Я не знал, куда поеду и что там буду делать. Пока летели мили, я боролся с желанием развернуть машину и поехать обратно в Свортмор, забраться в постель и обо всём забыть.

Почти полтора года я упорно отказывался ходить на уличные демонстрации. Даже убедив себя, что война должна быть прекращена, даже начав выступать против войны в частном порядке и публично, я не мог заставить себя присоединиться к тысячам людей, которые регулярно выходили на улицы.

Было ли это какое-то далёкое воспоминание о тех листовках, которые я подобрал на поле боя во Вьетнаме, изображавших октябрьский марш 1967 года на Пентагон, о тошнотворном чувстве предательства, охватившем меня? По-прежнему ли демонстрации ассоциировались у меня со столпотворением, которое случилось в Чикаго летом 1968 года? Было ли это трусостью, страхом быть хладнокровно застреленным, как те студенты в Кентском университете, а позже и в Университете Джексона в Миссисипи? Или я, в конце концов, воспринял это, как акт неоправданного неповиновения, своего рода измену правительству, в которое меня всегда учили верить, и стране, которую я всё ещё отчаянно хотел любить?

И почему я решил поехать именно в это субботнее утро апреля 1971 года? Что заставило меня проснуться этим утром, одеться, залезть в машину, и отправиться на юг, как будто решение было принято где-то за пределами моего сознания, пока я спал? Этого я тоже не знал, и уже не был так уверен в своём решении, как двумя часами раньше. Ни одна душа не знала, где я сейчас нахожусь и каковы мои намерения. Я мог повернуть назад, и никто бы ничего не узнал.

И всё же я должен был что-то сделать. Война не утихала день за днём. И чем дольше это продолжалось, тем больше я читал и узнавал, и тем более тревожным всё это становилось.

Я узнал, что восемьдесят восемь лет французского колониального правления во Вьетнаме были суровыми и жестокими; что американцы поддерживали Хо Ши Мина и его партизан Вьетминя⁶² оружием, снаряжением и подготовкой во время Второй мировой войны, а взамен силы Хо снабжали американцев разведданными и помогали спасать сбитых американских пилотов; что офицер УСС⁶³ по имени Архимедес Патти, человек Вашингтона в Индокитае, убеждал США признать Хо в конце войны, утверждая, что в первую очередь Хо был лидером движения за независимость, а только потом коммунистом; что у Хо ушли годы в попытках заручиться американской поддержкой независимости Вьетнама, начиная ещё с 1919 года; что вместо того, чтобы признать Хо в конце Второй мировой войны, США поддержали притязания Франции на Индокитай и в конечном счёте оплатили три четверти военного счёта Франции за Первую Индокитайскую войну; что Северный и Южный Вьетнам были не более чем искусственными предприятиями западных держав, созданными в Женеве в 1954 году; что Нго Динь Зьем⁶⁴ не был «чудом демократии», а скорее тираном, которого ненавидели все, кроме американцев и нескольких вьетнамских католиков из высшего класса, получивших французское образование. И я своими глазами видел грязь, коррупцию и жестокость сайгонского режима, сначала при Нгуен Као Ки, затем при Нгуен Ван Тхиеу⁶⁵.

Почему мне ничего об этом не сказали до того, как я отправился во Вьетнам? Никто даже не намекал на подобные вещи. Ни мои учителя, ни моё правительство, ни журнал «Тайм», который я благоговейно читал в течение трёх последних лет школы и даже во время службы во Вьетнаме. Мне пришлось всё узнавать самому, по большей части спустя годы после возвращения из Вьетнама. Неужели люди были настолько невежественны, или мне намеренно лгали?

Действовали ли Ричард Никсон и его администрация из наилучших побуждений, какими бы неуместными эти побуждения ни были, или ложь стала образом жизни? Как кто-то мог утверждать, что вторжение в Камбоджу было успешным? Война во Вьетнаме не замедлилась ни на минуту. Принц Нородом Сианут⁶⁶ был свергнут военным диктатором, и теперь в Камбодже бушевала гражданская война, которой не было до вторжения, и Камбоджу затянуло в водоворот Вьетнама с удвоенной силой. Как кто-то мог даже предположить, что вторжение в Лаос было успешным? Не обернулось ли это ничем иным, как полной катастрофой? Казалось очевидным, что правительство лжёт – нагло, неприкрыто и бесстыдно врёт.

Боже, какая это ужасная мысль. Джордж Вашингтон и Абрахам Линкольн. Том Пэйн, Томас Джефферсон и Джон Ф. Кеннеди. Джон Пол Джонс, Геттисбергская речь, залы Монтесумы, Гуадаканал и Билль о правах, «Помни о «Мэне» и «К чёрту торпеды»⁶⁷. Вся моя жизнь! Всё, во что я верил. Было ли всё это ложью? Или мы где-то ужасно ошиблись? Моё сердце разрывалось от боли. Тот день, когда я окончил тренировочный лагерь морской пехоты, – это был самый счастливый момент моей жизни.

Когда я впервые вступил в контакт с членами организации «Ветераны Вьетнама против войны», они показались мне совершенно ненормальными, всем им была одна дорога – в психушку. Но с тех пор прошёл год, и я долго и упорно размышлял. Разве я не такой же сумасшедший, как они? Был ли кто-нибудь из нас действительно сумасшедшим? Война – вот, что было настоящим безумием, и мы принесли безумие домой. Что-то было ужасно неправильно.

Неправильно, когда правительство выразило восхищение и благодарность своим ветеранам, но дало нам Джи-Ай-Биль, который едва покрывал стоимость учебников, и отказало в лечении ветеранов, страдающих наркоманией, подхваченной во Вьетнаме, и нервными расстройствами, вызванными войной; когда ветеранам Вьетнама, которые ходатайствовали за мир, их собственные представители в Конгрессе говорили, что они вовсе не ветераны, а если и были, то их, должно быть, уволили с позором; когда погибших превозносили, как героев, в то время как тех, кто выжил и теперь хотел положить конец смертям, игнорировали или говорили, что мы позорим нацию; когда Никсон готов был продолжать жертвовать жизнями тысяч призывников из рабочего класса, чтобы спасти горстку профессиональных пилотов с высшим образованием и ориентированных на карьеру, которые задолго до того, как их сбили, точно знали, чем они рискуют, и могли уйти в отставку в любой момент. Боже, иногда меня брала такая злость, что я едва мог ясно мыслить.

И всё же я не смог заставить себя присоединиться к ВВПВ. Всего несколько недель назад ВВПВ организовала крупную демонстрацию в Вашингтоне. Тысячи ветеранов пришли, чтобы вернуть Конгрессу свои военные награды. Мало кто в правительстве хотел их слушать. Вместо этого они возвели ограждение вокруг Капитолия, и ветеранам – их голоса срывались от волнения, по их лицам текли слёзы – пришлось издалека перебрасывать свои медали через ограждение на нижние ступени здания.

У меня было несколько контактов с ВВПВ после того неудачного визита в отделение в Уайденере годом ранее, и несколько ветеранов, которых я знал, попросили меня присоединиться к ним в возвращении медалей. Я достал свои медали из коробки, которую хранил в глубине ящика своего стола. Я держал их в руках, одну за другой, как золотые самородки или редкие старинные реликвии, и рассматривал.

Ещё с тех пор, как я был маленьким мальчиком, я мечтал о медали. Алый знак мужества⁶⁸. Знак того, что я был героем наряду со Стивеном Декейтером и Элвином Йорком⁶⁹. Теперь, когда медали у меня были, что они для меня значили? Я бы никогда не смог повесить их у себя в изящной деревянной рамке, что негласно говорила бы друзьям и гостям: «Смотрите, вот что я сделал для своей страны; вот такой я мужик». Я бы никогда не смог гордиться ими. Но через долгое время, может быть, спустя час, я положил медали обратно в коробку, которую снова убрал в ящик стола. День продолжился и закончился, а я так ничего и не ответил, даже самому себе.