– Господи. Пошли девятки, – сказал Роджер, кладя пятёрку поверх четвёрки.

– Спасибо, – сказал я, подминая стопку своей девяткой.

– Мать твою!

– Повежливей.

– Ну, и как так случилось, что этот парень ушёл совсем не в ту степь? – спросил Роджер.

– Знать бы. – Я пожал плечами. – Думаю, все, кто прошёл через Вьетнам, вышли оттуда совершенно разными. Трудно признать, что твоё собственное правительство подставило тебя. Думаю, большинство парней просто не могут с этим справиться. Посмотри на всех ветеранов Вьетнама, которые попадают в тюрьму, становятся наркоманами или самоубийцами, заканчивая не так, как того заслужили. Каким-то образом всё моё поколение оказалось кучкой неудачников. У всех этих парней внутри всё болит. Они обожглись и не знают, как с этим бороться. У большинства, так или иначе, что-то замыкает в голове. Как, например, у моего друга из Огайо. Не думаю, что они когда-либо задавали себе даже самые элементарные вопросы о том, что произошло во Вьетнаме и почему. Они бы предпочли продолжать верить – Боже, даже не знаю, во что. Что всё это было не зря. Что всё это было неким благородным делом, которое провалили «голуби»⁵⁹ и антивоенщики. Хер их знает, во что они там верят. Я знаю только, что у меня осталось много приятных воспоминаний о людях, которых я тогда знал, и надеюсь, у многих из них остались приятные воспоминания обо мне – пусть всё так и остаётся.

– И что, ты больше никого не видел? Не встречался ни с кем, кто был во Вьетнаме?

– Ещё с одним, с моим лучшим товарищем по Вьетнаму. Я навестил его через пару месяцев после Огайо. Не скажу, что встреча прошла плохо, но и приятного в ней было мало. Нас объединял только Вьетнам, но мы оба не горели желанием вспоминать. После этого я перестал пытаться. Не следовало даже начинать, но, похоже, всё приходится познавать на собственном опыте.

Как раз в этот момент гребной винт перестал вращаться и корабль начал яростно раскачиваться из стороны в сторону до полной остановки. Покачивание было совсем другим – и гораздо более сильным, – чем качка во время движения.

– Ну вот, мы достигли бара, – сказал Роджер. – Иди сюда. Тебе стоит увидеть, как лоцман будет забираться на борт.

– Я уже видел лоцмана Колумбии, – ответил я.

– Но не в такую погоду. Это невероятно. Подойди. И возьми два этих клапана. Если вставить их, они защитят от дождя.

– Ты псих. Там льёт, как из ведра.

– Нет, нет, это работает. Я покажу. Быстрее.

Я взял два резиновых клапана. Они идеально вписались в открытые иллюминаторы, выступая в темноту, как маленькие резиновые навесы. Полностью они от влаги не защищали, но справлялись на удивление хорошо. Высунув голову из иллюминатора, я увидел луч маяка «Колумбия», устрашающе пробивающийся сквозь шторм. Затем на мостике «Индевора» включили два больших прожектора, осветившие весь правый борт корабля и участок воды между кораблём и лоцманским катером. Дождь вырывался потоками из низких клокочущих туч, а чёрная вода внизу сердито билась и вздымалась.

Лоцманский катер на Колумбия-Ривер не был похож ни на один другой на всём Западном побережье. Обычно катера, чтобы высадить лоцмана, подходили вплотную к танкеру. Но этот катер был сконструирован специально для бурных вод, которые преобладали на баре Колумбия. Он был больше, чем большинство лоцманских ботов, и его корма имела форму плоского пандуса, который под углом спускался прямо к уровню воды. В верхней части пандуса болталась моторная дори⁶⁰.

Пока я наблюдал, трое мужчин в жёлтых дождевиках выбрались из кабины лоцманского катера, с трудом пробрались по вздымающейся палубе к дори, и откинули брезент, накрывавший лодку. Затем двое мужчин залезли в дори, в то время как третий расположился на палубе катера у носа лодки. Рулевой подал знак рукой, и мужчина на палубе отцепил крюк, прикреплённый к носу дори. Лодка быстро соскользнула по пандусу в воду, где мигом начала подпрыгивать вверх и вниз, как пробка. В один миг она оказывалась на гребне волны; в следующий – падала вниз, во впадину, полностью исчезая из виду, чтобы снова появиться на гребне следующей волны.

Таким вот образом маленькая дори двигалась в сторону танкера, который также вздымался и кренился, но в совершенно ином ритме, чем дори. Глянув вдоль корпуса корабля в сторону мостика, я увидел штормтрап, свисающий с борта «Индевора». Когда корабль кренился на правый борт, трап отклонялся далеко в сторону от корпуса, а когда корабль кренился обратно на левый борт, трап ударялся о корпус. То, что крошечная дори длиной 12-15 футов собиралась приблизиться к 642-футовому танкеру в такую погоду и при такой воде, было полным безумием. То, что человек всерьёз собирался перебраться с дори на корабль с помощью неистово раскачивающегося штормтрапа, было ещё более безумным.

Но именно это и произошло. Стоявшему в дори лоцману потребовалось две попытки, чтобы ухватиться за трап, пока рулевой чудом удерживал лодку на месте, избегая столкновений с кораблём. Как только лоцман схватился за трап, дори мгновенно исчезла, отчалив прежде, чем набежавшая волна смогла разбить её о стальной корпус, и оставив лоцмана висеть на трапе в тридцати футах ниже безопасной главной палубы. В какой-то момент лоцман устремился в пространство, когда корабль накренился на правый борт; в следующий миг, когда корабль снова перекатился на левый борт, лоцман ударился спиной о стальной корпус.

Тем временем дори пробивалась обратно к лоцманскому катеру. Когда рулевой приблизился к нему, поравнявшись с пандусом, он включил двигатель на полную мощность и просто залетел на пандус, преодолев примерно две трети его длины, прежде чем остановиться. В этот же момент мужчина в верхней части пандуса, который до сих пор не покидал своего поста, подался с крюком вперёд и ловко зацепил кольцо на носу лодки. Затем он быстро запустил лебёдку, которая потащила дори вверх до упора. Как только лодка была надёжно закреплена, двое мужчин снова накрыли её брезентом, прошли вперёд по палубе и скрылись в кабине.

Я был так поглощён операцией по возвращению дори, что на мгновение забыл о лоцмане. Я посмотрел вперёд на мостик и трап как раз вовремя, чтобы увидеть, как лоцману помогают перебраться через край палубы. Каким-то образом ему удалось взобраться, не упав в воду.

– Господи Иисусе, – присвистнул я. – Эти парни – сумасшедшие.

– Чертовски хороши, согласен? – ухмыльнулся Роджер.

– Ну да, это было чертовски невероятно, но Боже, что за способ зарабатывать себе на жизнь.

– Эти мужики – лучшие в мире лодочники, которых я видел, – сказал Роджер. Вскоре мы услышали, как глубоко в недрах корабля начали заводиться двигатели, затем корабль завибрировал, а гребной винт взрезал воду. – Что ж, подтяни портки, парень, мы выдвигаемся. И лучше закрой иллюминаторы.

– Дай полотенце, – попросил я. – Я весь вымок.

Можно было точно определить момент, когда корабль зашёл на «стиральную доску» бара. Мы мгновенно начали неистово раскачиваться, взбрыкивая и содрогаясь, будто корабль крутили и выворачивали наизнанку сразу в шести разных направлениях. Это было посерьёзнее всего того, что я испытал с тех пор, как поднялся на борт, даже в предыдущие переходы через бары. Во время последовательной атаки трёх волн, обрушившихся с одного направления, нас, должно быть, накренило не меньше, чем на сорок пять градусов. Я думал, что мы перевернёмся.

– Эгегей! – выкрикнул Роджер, когда мы оба вцепились в его койку, чтобы нас не отбросило к переборке правого борта.

– Святой Моисей, чел. Это совсем не то, что я представлял, когда записывался на корабельную службу.

30

Что это блин такое, подумал я, открывая свой почтовый ящик в Пэррише и вытаскивая большой синий конверт. Он явно пришёл по внутренней почте кампуса – на нём не было ни марок, ни обратного адреса. Я вышел на улицу, сел на ступеньки и открыл его. Внутри оказалась валентинка от Диди. Будь я проклят, подумал я. Я совершенно забыл, что сегодня 14 февраля 1974 года, День святого Валентина.

Было очевидно, что Диди потратила немало времени на изготовление валентинки. Она была сделала вручную из плотной цветной бумаги с бумажными кружевами; с внешней стороны был наклеен коллаж из журнальных фотографий, а внутри – написанная от руки поэма с названием «В твоём окне»:

День не может закончиться

До того, как я покажу тебе закат.

До того, как я покажу тебе, где взойдёт луна.

Ночь не может начаться,

Пока мы не поймём слова

Языка тишины здесь, в твоей комнате.

Из твоего окна я видела, как ты спокойно сидел в своём бункере,

Наблюдая за красно-золотыми ракетами,

За тем, как огни фар отражаются от стен твоей комнаты,

Освещая пустую ночь прямо сейчас.

Когда мужчина заговаривает с женщиной,

И только на мгновение, потрясённые,

Они остаются одни в затемнённой комнате.

Диди, Диди. Что творилось у неё в голосе, гадал я. Она, казалось, была единственной женщиной из всех, с которыми я общался, кто понимала меня таким, какой я есть. В отличие от других женщин – и большинства мужчин, если уж на то пошло, – она, казалось, не была ни очарована, ни напугана бывшим сержантом морской пехоты, который вернулся на планету Земля чужаком. И она, казалось, принимала то, что понимала – всё до единого. Она ничего не игнорировала и ничего не изобретала. Находиться с ней было своего рода амнистией.

И всё же мы не стали любовниками – по крайней мере, пока – к моему великому сожалению. Часто она сидела со мной у моего окна с видом на Крам до поздней ночи, обнимая меня в тишине, редко нарушаемой словами, и никогда не нарушаемой бессмысленной болтовнёй. Но всегда, в конце концов, она уходила, оставляя меня перед выбором: снова погрузиться в одиночестве в саван сна или уйти к какой-нибудь женщине, которая совершенно не понимала меня, но готова была разделить со мной постель.

Одному богу известно, что думали, чего ожидали или хотели эти женщины. Я знал, что это не имело ко мне никакого отношения, но мне было всё равно. Просто иногда по ночам, когда я полностью терял самообладание, я был готов опозорить себя и этих женщин, лишь бы не сталкиваться с кошмарами в одиночку. Утро всегда приносило стыд и унижение, но ночь всегда возвращалась, принося с собой неописуемые ужасы. В какие-то ночи я мог с этим справиться, в какие-то – нет.

Я ещё раз перечитал поэму Диди, слегка потирая открытку кончиками пальцев, сунул обратно в конверт, и направился к бассейну. Джейми Макадамс, тренер по плаванию у мужчин, как раз выключал свет.

– Привет, Джейми, – смущённо сказал я.

– Ну, Отец, как дела? – спросил он, пожимая мне руку обеими своими. Он всегда называл меня Отец, потому что я был самым старшим в команде по плаванию – по крайней мере, в прошлом году. – Чем сейчас занимаешься? – спросил Джейми, его круглое лицо слегка раскраснелось и светилось теплом. Ему было за шестьдесят, ростом около пяти футов и трёх дюймов, полноват для своих лет, хотя ожирением не страдал. Он был похож на добродушного эльфа. – Где так долго пропадал?

– О, да тут, рядом.

– Что ж, мне определённо не хватало тебя в этом сезоне.

– Об этом-то я и хотел поговорить с тобой, Джейми, – сказал я, неловко переминаясь с ноги на ногу. – У тебя есть пара минут на разговор?

– Конечно, конечно, Отец. Заходи. Что у тебя на уме?

– Что ж, я скажу. Знаю, что уже конец сезона, но просто хотел узнать, не мог бы ты взять меня в команду на оставшееся время?

– Так, так, – произнёс Джейми, поднимая брови.

– Тебе даже не придётся отправлять меня на соревнования. Я бы просто с радостью потренировался с командой.

Более того, я просто хотел быть рядом с Джейми. С ним я чувствовал себя хорошо. Он был одним из самых нежных и чувствительных мужчин из всех, кого я знал. Было не так много людей, с которыми я чувствовал себя комфортно, но Джейми был одним из них, и я очень скучал по нему с прошлого сезона. Однако я оставил эти мысли при себе.

– О, думаю, мы сможет найти тебе место. – Джейми улыбнулся. – У нас нехватка людей, желающих проплыть двести футов баттерфляем.

– Боже, спасибо, Джейми! – Я совсем не ожидал, что это будет так легко. – Не знаю, что сказать. Спасибо огромное.

– Ну, я рад снова видеть тебя, Отец, – сказал он. – Самое время вернуть твою задницу в воду! – Затем его лицо стало серьёзным. – Знаешь, Отец, я много думал о тебе в этом сезоне. Почему ты не пришёл в ноябре?

– Не знаю, Джейми, – медленно произнёс я. – Правда не знаю. Мне просто не хотелось. Я хорошо выложился в прошлом году, но у меня получалось медленнее, чем в пятнадцать лет. Наверное, я был обескуражен.

– Значит, ты постарел, – рассмеялся Джейми. – Ну и что? Мне всё равно, какая у тебя скорость. Я просто… – Его голос внезапно надломился, а взгляд затуманился. Когда он снова заговорил, его голос стал хриплым, как всегда, когда он не хотел показывать свои чувства. – Мне просто нравится видеть, как вы, ребята, развлекаетесь. Боже мой, Отец, судя по тому, как эти – как ты их называешь – профессора накидывают вам работы, нужно чем-то заниматься, чтобы расслабиться. Иначе никакого веселья. – Он замолчал, и когда снова заговорил, его голос стал прежним. – Особенно тебе, Отец. Тебе нужно повеселиться. – Джейми обнял меня одной рукой и похлопал по плечу. – У тебя было трудное время, я прав?

– Точно, Джейми, было, – ответил я. – Иногда трудно. Очень трудно.

– Я понял, что что-то не так ещё в ноябре, когда ты не появился на тренировке. Если ты пьешь бурбон с тренером в ночь перед чемпионатом в один год, и не появляешься в команде на следующий, значит что-то не так, уж я-то знаю. Ты держишь всё в себе, Отец, – сказал он, пристально глядя на меня, – но я заметил это в прошлом году. Сказать по правде, я не сильно удивился, когда осенью ты не появился. – Мои брови непроизвольно приподнялись. – О, да, – продолжил Джейми, – за шестьдесят три года я кое-чему научился. Такой самонадеянный мальчишка, как ты, не сможет провести меня. Как думаешь, с какой стороны кровати я встаю?