– Зачем? – рассмеялся я. – Что-то вроде поощрительного приза. Всё, что нужно, – оказаться не в том месте не в то время. Это как получить медаль за то, что стоял на путях во время приближения поезда.

– Ты правда так считаешь? – спросил блондин.

– Ну да, – ответил я. – Если бы я лучше соображал, то меня бы не подстрелили. Я совершил глупую ошибку и получил за неё медаль. Много ли в этом смысла? Не больше, чем во всей войне. – Последняя фраза вырвалась прежде, чем я смог остановиться.

– Ты думаешь, что война не имеет никакого смысла? – спросил пожилой мужчина.

– Ну, – сказал я, задумавшись, – я не хочу никого обидеть. Каждый имеет право на своё мнение. Но, насколько я понимаю, это не та война, не в том месте и не в то время. Я вижу, что там мы не делаем никому ничего хорошего. Думаю, наше вмешательство было ошибкой, и не понимаю, что хорошего в увековечивании этого.

– Что ж, не могу с тобой не согласиться, – ответил пожилой мужчина к моему великому удивлению, – но не считаю, что нам нужно поспешно вывести войска. Никсон движется в правильном направлении.

– Может так, – ответил я, – но он что-то не торопится с этим. Одно дело быстро всё свернуть, но он выстраивает масштабное действо из вывода американских войск, фактически расширяя войну.

– Брехня! – сказал блондин. – Он уже сократил численность войск вдвое с тех пор как вступил в должность.

– И вторгся в Камбоджу, и усилил войну в воздухе, – ответил я. – Всё, что он делает, это обменивает жизни американцев на жизни вьетнамцев. Посмотрите на цифры потерь. Разве ещё не достаточно людей погибло? Самое время осознать, что там творится полный хаос, и, ради всего святого, перестать валять.

– А как же военнопленные? – спросил блондин, явно задетый за живое.

«Боже, это именно то, чего я хотел избежать», – подумал я. И снова я оказался там, где не хотел быть, и мне некуда было деваться.

– А что с ними? – спросил я. Вдруг до меня дошло, что кто-то из пленников может быть друзьями или сослуживцами этих людей. Всё же, большинство военнопленных были пилотами, сбитыми над Северным Вьетнамом.

– Нам что, просто бросить их там? – спросил блондин.

– Разумеется, нет, – ответил я. – Но почти уверен, что если бы мы сказали: «Ладно, северовьетнамцы, мы возвращаемся домой. Всё, что нам нужно, это наши люди, и мы пакуем чемоданы», они бы охотно вернули их и помахали нам рукой на прощание. Зачем они им, если нас не будет?

– Ну, – фыркнул блондин, – ты определённо многого не знаешь о коммунистах.

– Полагаю, вы тоже! – ответил я. – Я скажу вам кое-что, мистер. Я провёл тринадцать месяцев среди рисовых полей. Участвовал в пятнадцати крупных боевых операциях. Был в Контхиене и Хюэ. Я не убивал людей с высоты в десять тысяч футов. Когда я убивал их, мне приходилось наводить на них винтовку и нажимать на спусковой крючок, смотреть, как они падают и умирают. А чем вы занимались в это время?

– Какое это имеет отношение…

– Вот и не говорите мне, чего я понимаю, а чего нет! Такое это имеет отношение. Коммунизм, коммунизм – херня всё это. Всё, чего хотят эти люди, – чтобы их оставили в покое. Они хотят, чтобы на них перестали сбрасывать бомбы, разрушать их дома, уничтожать посевы, избивать их и убивать. Боже, если бы я был вьетнамцем, тоже стал бы вьетконговцем.

– Я не хочу выслушивать этот бред, – огрызнулся блондин. Он резко встал и зашагал прочь. – Ты позоришь нацию, – буркнул он через плечо.

Ну всё! Я вскочил, чтобы пойти за ним, но мужчина, сидевший рядом, схватил меня за руку и усадил на место.

– Пусть идёт, – тихо сказал он. – Его близкий друг сейчас находится в плену на севере.

– Что ж, мне очень жаль, – сказал я. У меня кружилась голова от злости и алкоголя, – но это не меняет факты. Не существует способа победить в этой войне. И чем дольше мы там находимся, тем больше будет пленников. Сколько ещё тысяч должно погибнуть ради нескольких сотен военнопленных? Много ли в этом смысла, а?

– Некоторые из нас почти во всём согласны с тобой, – ответил пожилой мужчина с седыми волосами. – Но это чертовски сложная ситуация. Мы взяли на себя обязательства перед правительством Южного Вьетнама. Мы должны попытаться дать им шанс защититься, прежде чем уйдём.

– Благородный порыв, – сказал я, – но этого никогда не случится. Не было бы никакого правительства Сайгона, если бы не наше присутствие там, и оно падёт в ту минуту, когда мы уйдём – не важно, останемся ли мы ещё на полгода или на десять лет. У Тхьеу практически нет поддержки на рисовых полях и в деревнях, где это имеет значение. Я видел это собственными глазами. Я жил среди этого. Вьетнамцы ненавидят нас – и не без оснований. И правительство Сайгона воспринимается – на мой взгляд, совершенно справедливо – не иначе, как марионетка Америки. От чего вьетнамцы пытаются защититься, так это он нас самих. И чем дольше мы остаёмся, тем только хуже всё будет.

– Возможно, ты прав, – сказал он, – но я считаю, что правительство делает всё возможное в этой тяжёлой ситуации. Знаешь, ведь это не Никсон втянул нас в войну.

– Может, и нет, – сказал я, – но именно он обещал вывести войска.

– Думаю, он делает всё, что в его силах. – Старик вздохнул. – В любом случае, это не в нашей власти. Он делает то, что считает нужным, и мы вряд ли можем повлиять на это.

– Но это в нашей власти, – ответил я. – Разве правительство не должно быть народным, из народа и для народа? А мы и есть народ, чёрт побери. Что, блин, творится с этой страной, если правительство не прислушивается к людям?

29

– У тебя в каюте всё задраено? – спросил Роджер, надевая спасательный жилет.

– Надеюсь, – пожал я плечами, приподняв свой спасательный жилет до ушей. – Вот потом и узнаю. Не могу поверить, что мы идём через отмель в такую погоду – тем более ночью. Они что, поставили за штурвал второго механика?

Переход через бар⁵⁷ Колумбия – непростая задача даже при самых благоприятных условиях. За исключением внешних отмелей Северной Каролины, он унёс больше кораблей и жизней, чем любой другой участок североамериканского побережья. Сочетание многовековых отложений ила, океанских приливов, неумолимого воздействия волн и мощных речных течений привело к образованию бара в устье реки площадью почти в квадратную милю. В пределах этой так называемой «стиральной доски», встречные течения буквально разрывают друг друга, закрывая старые и открывая новые каналы. Эти течения наносят ущерб любому судну, которое отваживается подойти к отмели, и даже такие большие корабли, как «Индевор», кидает из стороны в сторону, как щепку. Сесть на мель, завалиться на бок и даже развалиться на части – всё это было вполне реально, когда мы приближались к плавучему маяку Колумбия и устью реки в ту ночь. И шторм, с которым мы боролись предыдущие два дня, нисколько не прибавлял нам уверенности.

– Не переживай, – сказал Роджер. – Мы уже проходили через это.

– О, конечно, – ответил я. – Это же такой пустяк. Вот почему капитан поднял нас в час ночи, велел нацепить спасательные жилеты и быть готовыми покинуть судно.

– Где твой дух приключений?

– Прошлой ночью мне на всю неделю хватило приключений в румпельном отделении.

– Наслышан, – усмехнулся Роджер, качая головой. – А ещё я слышал, что второго механика спишут на берег, когда мы доберёмся до Беллингема.

– Шеф мне так и сказал. Мы заключили небольшую сделку. Он увольняет второго, а я не буду подавать заявление на тройную оплату сверхурочных.

– Видишь, я говорил, что этот парень долго не протянет, – сказал Роджер. – Он обосрался не в первый раз. Хочешь сыграть в казино?

– Да, хорошо. Не понимаю, почему ты не оставишь эту игру.

– Ты не можешь выигрывать вечно, – ответил Роджер, доставая новую колоду карт и начиная тасовать. – Сегодня ко мне заглянет одна девица – госпожа удача.

– Ты сексистская свинья, Роджер. Удача – это восьмидесятилетняя бомжиха из Фиштауна, Филадельфия, и ты не доберёшься с ней даже до первой базы, будь ты самым последним нищебродом со станции метро Броад-Стрит.

– Что ж, посмотрим.

– Договорились.

– Скажи-ка мне вот что: у твоего брата были когда-нибудь неприятности из-за той вечеринки, которую вы с приятелями обломали? – спросил Роджер, сдавая первый раунд.

– Кажется, нет, – ответил я, изучая свои карты. – Он никогда мне про это не говорил, и до сих пор служит в ВВС. Даже стал капитаном. Сейчас преподаёт историю в Академии ВВС в Колорадо-Спрингс.

– Да уж, ну и поездочка у вас тогда выдалась, – сказал Роджер. – Жаль у меня не случилось ничего подобного, пока был шанс.

– О, это было только начало, – ответил я. – Мы не проделали и половины пути до дома.

– Бубновая десятка! – выкрикнул Роджер. – И она моя.

– От неё никакого проку.

– Посмотрим, посмотрим. Итак, что же было дальше?

– Ну, на следующий день после Рождества, мы с Дэниелом на несколько дней отправились обратно к Диди. Роб поехал с нами, потому что хотел повидать друга в Сан-Диего. Всю дорогу мы слышали по радио о каком-то концерте в Лагуна-Бич, который вышел из-под контроля – копы якобы перекрыли все дороги в город и никого не пускали, кроме тех, кто там жил…

– Вы могли бы им сказать, что приехали навестить…

– Погоди, слушай дальше. Не в этом была проблема. Видишь ли, на обратную дорогу Голд дал нам пакетик марихуаны, и мы боялись, что они обыщут нас и найдут шмаль. А этого мы совсем не хотели, особенно вместе с братом в машине. Он даже не пробовал шмаль, и вся его карьера начала пролетать у него перед глазами. Наконец, милях в десяти от Лагуны, мы решили, что нужно что-то предпринять. Всё выкурить так быстро мы бы не смогли, и не могли заставить себя выбросить в окно, поэтому всё съели.

– Фу.

– Ага. На вкус как опилки. И знаешь, что? Когда мы доехали до Лагуны, там не оказалось никаких блокпостов. Ни копов. Ничего. Мы просто заехали в город. Но это не самое худшее. Хуже всего то, что нас даже не торкнуло. Оказывается, никакого эффекта не будет, пока ты не нагреешь шмаль – испечёшь кексы или просто подожжёшь. Но мы выяснили это на собственном горьком опыте. И это был весь наш запас на всю поездку на восток.

К концу первой раздачи Роджер вёл восемь к трём.

– Я говорил: эта игра будет за мной! – произнёс он.

– Нам ещё долго плыть, – возразил я, тасуя карты и сдавая второй раунд.

– И что было дальше?

– Ну, несколько дней мы провели с Диди. Скатались в Национальный парк Джошуа-Три, что в Высокой пустыне, и поиграли в снежки, раздевшись до пояса. Было около шести градусов⁵⁸ и везде лежал снег. Я никогда раньше не видел ничего подобного.

– Диди тоже разделась до пояса?

– Нет, кретин, там стояла жара и снег одновременно. В общем, Диди осталась в блузке.

– Как жаль.

– И мне тоже, – ответил я. – Чёрт, как-то раз поутру я зашёл ванную, и нашёл в своём бритвенном наборе поздравительную открытку, подписанную от руки: «Диди любит тебя», и я ничего не мог с этим поделать, потому что мы остановились в доме её родителей. Всегда кто-то был рядом. Одна из её сестёр, Дэниел, или её брат, мать или отец. Я просто сходил с ума. Даже не удалось спросить, она ли подписала открытку.

– А это была она? – спросил Роджер.

– Ага, но узнал я, когда мы уже вернулись в Свортмор. Так или иначе, я договорился навестить одного парня, с которым сдружился во время службы в истребительской эскадрилье в Японии и на Филиппинах – со Смитти, здоровяком-шведом, который вывалил на меня картофельный салат на пикнике эскадрильи, помнишь?

– А, да.

– К тому времени он находился в Юме, штат Аризона. В общем, мы с Дэниелом стартанули из Лагуна-Бич и ехали весь день и полночи, чтобы попасть туда. Пробыли там два дня, и единственное, от чего мне было неловко, так это от того, что каждый раз, когда я заговаривал о Вьетнаме или политике, он находил какой-нибудь предлог для смены темы. Ни разу не разозлился и не поспорил со мной. Просто менял тему. В остальном мы прекрасно провели время. Только позже я кое-что понял.

– Например?

– Например, то, что мы пробыли там два дня и две ночи, и ни разу не вышли из дома. Ни в магазин, ни в кино, ни в клуб, ни куда-то ещё. Мы даже не посидели на заднем дворе. Он не хотел, чтобы кто-то видел нас вместе. Должно быть, мы смущали его; он как будто боялся, что подумают люди, если увидят его с двумя хиппарями. Боже, потом я чувствовал себя очень херово из-за этого. Я к тому, что Смитти действительно мне нравился; в былые времена мы были хорошими друзьями.

– Ты больше не видел его? – спросил Роджер.

– Нет.

– Очень жаль.

– Ага. – Я пожал плечами. – Так легла карта. Он, наверное, подумал, что я совсем спятил.

– Разве он не был во Вьетнаме?

– О, да, он там был. Но служил в авиакрыле. Только и делал, что чинил электрику на F-4 на аэродроме в Дананге. Обстановка – почти, как дома, в Штатах.

– Ты никогда не говорил с ним об этом, когда вы служили вместе?

– Не особо, – ответил я. – Тогда Вьетнам всё ещё был одной большой жопой. Так что, по большей части, я просто не говорил об этом.

– Вот так карты, – сказал Роджер. – Считай.

– У меня девятка, – сказал я. – А это значит двенадцать к десяти. Я выиграл.

– Чёрт.

– Раздавай.

– Ты встречался с кем-нибудь ещё из тех времён?

– Ага. С парой парней. И получил пару лишних примеров, что лучше всего прошлое оставить там, где ему место.

– Всё так плохо, а?

– На самом деле не столько плохо, сколько печально. Просто печально. Ты встречаешь людей, которые тебе небезразличны, но которых ты не видел долгое время, и то, что ты видишь, не похоже на то, что ты помнишь. Ты уходишь, задаваясь вопросом, что чёрт возьми произошло? Люди меняются. Не знаю, может быть, я изменился сильнее, чем они. С одним из них я был ещё в Северной Каролине, но не видел почти три года. К тому времени он стал студентом в Университете штата Огайо, и я заехал к нему по дороге домой с гонки Индианаполис-500 весной 1971 года, через пять месяцев после встречи со Смитти. Оказалось, что он президент Клуба ветеранов Вьетнама УШО – и я не говорю о ветеранах-антивоенщиках, нет. Я говорю о неандертальцах, настоящих пещерных людях. Всю ночь он рассказывал мне, как он и остальные парни из клуба ходили на антивоенные митинги и избивали демонстрантов. А я сижу там, в его гостиной, с длинными волосами, с радужной повязкой на голове и в бусах. Господи Боже. Даже не представляю, что он думал обо мне, но это нисколько не повлияло на его рассказ.