Но несмотря на это Барнсли продолжала очаровывать меня. Я видел её в обеденном зале, или плывущей по кампусу с развевающимися волосами и шелестящей юбкой. Какая она, гадал я. А потом однажды я вышел из обеденного зала и увидел её, идущую в одиночестве в сторону Пэрриша; у меня по спине пробежали мурашки, и я подумал, какого чёрта, почему бы нет?

– Привет, – сказал я, догоняя её как бы невзначай. – Извини, что врываюсь без приглашения. Меня зовут Билл Эрхарт.

– Я знаю, кто ты, – ответила она с загадочным взглядом.

– Знаешь?

– Да.

– Оу. Что ж, я просто хотел поинтересоваться. Сегодня хороший день и всё такое. Я тут собирался прогуляться по лесу. Хочешь пойти со мной?

Но как только я произнёс эти слова, я вдруг вспомнил девушку в аэропорту Сан-Франциско в день моего возвращения из Вьетнама. У меня сжался желудок от этого воспоминания: я и симпатичная американская девушка сидим за столиком и пьём кока-колу, улыбаемся друг другу – такое простое приветствие после чужеземных рисовых полей, песчаных пустошей и джунглей Азии. Я тысячи раз прогонял эту сцену во время бесконечных дней и ночей во Вьетнаме: кола, улыбки, возможно, лёгкое прикосновение руки, прежде чем мы снова пойдём своими дорогами. Тем утром, сидя в военной форме в аэропорту, я наконец набрался смелости и попросил девушку в зелёном платье составить мне компанию. Но всё получилось совсем не так, как я себе представлял. Она тут же побледнела как полотно, и я подумал, что она сейчас закричит или позовёт копов. Я начал тараторить без умолку, пытаясь объяснить, что не причиню ей вреда, но она развернулась и почти бегом удалилась от меня, а я остался стоять, опозорившийся и растерянный.

Неужели это произойдёт снова, гадал я, стоя на лужайке перед Пэрришем; моё сердце колотилось как барабан. Но после краткого раздумья Диди улыбнулась и сказала: «Сегодня и правда хороший день, и я с удовольствием прогуляюсь с тобой». Весь день мы гуляли по лесам и полям вдоль Крам-Крик.

В следующий месяц мы много времени провели вместе. Лежали вместе на холодных камнях над ручьём Крам-Крик. Слушали грегорианские песнопения при свечах в её комнате в Пэррише. Сидели прижавшись друг к другу у моего окна в Дана, созерцая леса, луга и железнодорожные пути.

Назвав червонного принца моей картой, Диди погадала мне на картах таро, сказав, что я всегда буду чужим в этом мире, потому что всегда буду видеть мир не таким, какой он есть, а таким, каким он доложен быть. «Ты не принадлежишь этому миру, – сказала она той ночью, изучая карты. – Ты принадлежишь к миру, где всегда цветут цветы и никогда не угасает любовь. Ты слишком добр для этого мира, слишком мягок, слишком честен. Твой единственный аргумент – это твоё видение, которое является одновременно проклятьем и благословением. Ты проведёшь жизнь в попытках заставить других увидеть то, что видишь ты. Немногие это сделают, и ты будешь одинок. Но ты никогда не сдашься, потому что твоё видение истинно, и ты не способен отречься от него. У тебя прекрасное сердце».

В ту ночь я подумал о старухе на рисовом поле, услышавшей грохот моей винтовки. И я подумал о Пэм. Слишком добр, подумал я, слишком мягок? Не пытаясь объяснить причину своих слёз, я долго и тихо плакал, уткнувшись лицом в грудь Диди, пока она крепко обнимала меня, укачивая, как ребёнка, и пела о чае и апельсинах, которые привозят из самого Китая. Она была странной и красивой девушкой. Почти загадочной. Я любил её.

– Ты веришь, что мы едем по этому шоссе? – спросил Дэниел, вторгаясь в мои мысли, и указывая на шестнадцать полос движения Сан-Бернардино-Фривэй.

– Калифорния! Земля автострад. Ура! – Мне не терпелось снова увидеть Диди. Когда она узнала, что мы с Дэниелом едем на Рождество на запад, она настояла, чтобы мы навестили её в доме её родителей в Лагуна-Бич. Я охотно согласился.

– Долго ещё до Диди? – спросил Дэниел, открывая ещё одну банку пива «Олимпия». – Я уже весь затёк.

– И я. Может, ещё час, – ответил я. – Уже недалеко. Дайка-мне тоже пива, а? Охуеть, чел, от побережья до побережья – за пятьдесят пять часов! Ебануться!

– У меня ноет спина, – сказал Дэниел.

– Потерпи, чел. Через час мы будем плескаться в Тихом океане!

27

Я вышел из почтовой хибары с письмом от Дженни, держа его, будто тело Христово. Я не получал известий от Дженни больше месяца, обернувшегося кошмарами и яркими грёзами наяву, которые прокручивались в замедленном движении: автомобили, сплющенные в фольгу от удара на высокой скорости, зажатые внутри кричащие тела, сирены и кареты скорой помощи, госпитали, мёртвое безмолвие белых простыней и медсестёр, рак, лейкемия, ножи и угрозы в тёмном переулке в безлунную ночь. Я медленно вошёл в отделение разведки и сел на стул. Затем вскрыл конверт.

«Дорогой Билл, – начиналось письмо, – Наверное, ты гадаешь, почему я не писала. Я просто не знала, как объяснить». Последующее было не столько объяснением, сколько прощанием. Письмо было коротким, далёким и чужим – меньше половины страницы. «Пожалуйста, прости меня, – заканчивалось оно. – Я молюсь Богу, чтобы он защитил и сохранил тебя. Ты всегда был для меня особенным. Дженни».

Я ничего не понимал. Я готовился к ужасным телесным повреждениям, представил себя до конца жизни ухаживающим за женщиной с одной ногой, слепой, прикованной к инвалидному креслу. Я мог понять смерть. Всё, что угодно. Но это. «Это невозможно, – подумал я. – Это невозможно! Восемь ёбаных месяцев!» Длинные письма. Страстные письма. Наполненные всеми мысленными нежностями. Поток слов, как Отче Наш, спасательный круг, маяк. И закончилось вот так? «Это невозможно», – подумал я.

– Что случилось, капрал Эрхарт? – спросил комендор Джонсон. Я поднял голову. Он и лейтенант Кайзер оба уставились на меня.

– Что? Что? Ничего.

– Ты бледный, как привидение, парень, – сказал лейтенант. – Выглядишь, будто у тебя белая горячка. У тебя всё в порядке?

– Что? Да, конечно. Пустяки.

– В чём дело? – настаивал лейтенант. – Плохие новости из дома?

Нет! Нет! Нет! Пожалуйста, нет!

– Что? Я не… что, сэр?

– Приляг, парень, – сказал лейтенант Кайзер.

– Что?

– Сходи полежи, – сказал Джонсон.

Я встал и вышел наружу под яркий обжигающий солнечный свет. Я поплёлся по песку к палаткам, остановился, повернулся, пошёл к высокой насыпи, что окружала периметр, забрался наверх, уселся, глядя на Шоссе-28, ведущее в Дананг, где большие «птицы свободы» каждый день взмывали в небо, держа курс в Мир.

28

– Эй! – воскликнул я. – Это же Окленд-Бридж! Мы снова едем в Сан-Франциско!

– О, нет! – хихикнул Дэниел. – Мы снова пропустили поворот.

– Что ты, блин, за штурман такой? Мы пропустили его второй раз. Где карта?

– Тут, – ответил Дэниел, смеясь и размахивая картой у меня перед носом.

– Убери её от моего лица! – крикнул я. Я тоже смеялся. – Ни черта не вижу, куда ехать. Осторожней!

– Вот, здесь, – сказал Дэниел, тыча пальцем в карту. – Поворот должен быть тут. Может, они перенесли его.

– Кто перенёс?

– Я не знаю.

– Смотри! – заорал я. – Там впереди указатель. Следующая остановка – сумеречная зона!

– Что нам делать? – спросил Дэниел.

– Ну, думаю, нужно объехать и попробовать заново.

– Может быть, стоит заехать к Голду и съесть ещё по одному кексу?

– О, Боже, нет! Я и так еле соображаю.

– Чёткие кексы, – усмехнулся Дэниел, когда мы снова двинулись через Сан-Франциско к мосту Голден-Гейт.

Мы три дня провели с Диди, загорая и наслаждаясь такой роскошью, как купание в океане в декабре, прежде чем снова отправиться посреди ночи на север Калифорнии. Мы добрались до Сан-Франциско около полудня и узнали, что Джек Голд, друг из Свортмора, который жил в Сан-Франциско, будет отсутствовать до середины вечера.

– Чем займёмся в эти два часа? – спросил я.

– Давай сделаем татуировки.

– Хорошо.

Дэниел набил скорпиона. Я – КМПСШ⁵⁶.

– Почему скорпион? – спросил я.

– Не знаю. Почему КМПСШ?

– Не знаю. Давай-ка проверим, дома ли Голд.

Джек встретил нас с блюдом штырящих кексов. «Возьмите по одному, – сказал он. – Они превосходны. Берите по два!» Мы с Дэниелом ничего не ели восемнадцать часов и у кексов ушло всего сорок пять минут, чтобы унести нас на орбиту. Остаток дня мы провели в набегах на холодильник Голдов, с большим успехом пытаясь уничтожить его содержимое, а затем вновь отправились на поиски Сакраменто, где должны были провести Рождество с одним из моих старших братьев.

Но у нас возникли небольшие трудности с поиском пути. Мы уже дважды объехали северную часть залива через мосты Голден-Гейт, Сан-Рафаэль и Окленд-Бэй. Однако во время третьего захода мы наконец нашли дорогу.

– Ты видел тот указатель? – заорал я на Дэниела. – Здоровенный, как амбар! Как, на хрен, ты мог его пропустить? – Дэниел застенчиво улыбнулся и пожал плечами. – Ты уволен, – сказал я.

– Я под кайфом.

– Хорошие кексы, – сказал я, когда мы въехали в сгущающуюся темноту.

Мой брат Роб был на два с половиной года старше. Он был лейтенантом военно-воздушных сил. Последний раз я видел его почти три года назад, когда мы оба ещё находились во Вьетнаме – я только что из Хюэ-Сити и собирался уезжать, а он пробыл там всего лишь месяц. На позиции радиолокационной станции, где он работал, был крытый кинотеатр, и однажды вечером мы пошли на сеанс. Начинался он с гимна США в сопровождении развевающегося на ветру американского флага, и все в кинотеатре встали по стойке смирно.

– Знаешь, – сказал Роб, когда мы уселись, – сколько бы раз я не слышал гимн, он всё равно пробирает меня.

И гимн, и его замечание вызвали во мне ужасное замешательство, которое я предпочёл бы не испытывать.

– Хочешь попкорна? – спросил я.

– Я уж было махнул на вас рукой, парни, – сказал Роб, когда мы наконец-то добрались до его квартиры на полтора часа позже.

Мы с Дэниелом переглянулись и засмеялись.

– Мы застряли в сумеречной зоне, – сказал я. – Это Дэниел Кауфман. А это – мой брат Роб.

– В холодильнике есть пиво, – сказал Роб. – Хочешь сходить в душ перед отходом? Когда ты в последний раз стригся? – Он взъерошил мои длинные волосы кончиками пальцев. Я не мог понять, дразнит он меня или нет.

– Около шести месяцев назад. На эти паршивые ветеранские льготы я не могу позволить себе стрижку.

– Грустно, грустно, – сказал Роб.

– Ага, этот Спиро Ти только и чешет языком, как Америка благодарна ветеранам Вьетнама. И что же они нам дают, когда приходит время учёбы? Пару воздушных шариков да пакетик арахиса. Боже, ветераны Второй мировой и Кореи получали обучение, жильё и питание, книги и семьдесят пять долларов ежемесячно на личные расходы. Благодарная нация – хрен там.

– Жизнь – подлая сука, – сказал Роб.

– Ага. Так что, куда мы сегодня направляемся?

– На вечеринку.

– О, правда? Что за вечеринка?

– В кругу офицеров ВВС, – ответил он. – Несколько парней с базы, их жёны и подружки.

– А они позволят нам заявиться туда?

– Без проблем, – ответил Роб. – Я достал вам пару пропусков.

Когда мы пришли на вечеринку, Роб представил нас. Некоторые даже глазом не моргнули, другие смотрели немного скептически на наши длинные волосы и налобные повязки. Я гадал, был ли кто-то из пожилых мужчин начальником Роба. Мне не особенно хотелось портить его карьеру. Сначала я нервничал, мне было трудно придумать, что сказать, но после пары стаканчиков там и тут мы с Дэниелом, казалось, легко влились в общую атмосферу. Вообще, они казались вполне обычными людьми, не считая того, что все мужчины были коротко стрижены и почти все женщины были обильно накрашены и имели замысловатые причёски.

Я сидел за кухонным столом с несколькими мужчинами, когда один из них, что сидел рядом, повернулся ко мне и сказал:

– Роб говорил, ты служил в морской пехоте.

– Ага, всё верно. Три года.

– Никогда бы не подумал, глядя на тебя, – добродушно произнёс он.

– Да, пожалуй, что так. – Я рассмеялся, снова немного нервничая. – Но с тех пор прошло уже полтора года.

– Ты же был в Наме, да?

– Ага.

– Где именно?

– По всему корпусу, – ответил я. – Был в 1-ом батальоне 1-го полка. Около восьми месяцев мы стояли в районе Хойана, под Данангом. Затем передислоцировались севернее, в район ДМЗ: Квантри, Контхиен, короче, везде.

– Чем там занимался?

– Вообще, считался помощником по разведке, но батальонные разведчики были частью нашего отделения, так что я большую часть времени занимался и тем и другим. Они решили, что таким образом могут получить лишнего разведчика, не докладывая об этом наверх.

– Видел много боёв? – не унимался мой собеседник.

У меня возникло двойственное чувство к этому разговору. Я хотел произвести впечатление на этих людей своим послужным списком, чтобы они не подумали, что брат Роба просто очередной хиппи. Но я боялся, что это превратится в политическую дискуссию, которая, вероятно, в конечном итоге не принесёт Робу ничего хорошего.

– Что? – спросил я.

– Ты видел много боёв?

– Достаточно. В целом, я с таким же успехом мог быть здесь.

– Роб сказал, что ты заработал «Пурпурное сердце» во время Тетского наступления, – вмешался пожилой мужчина с седыми волосами.

– Да, но тут нет ничего такого.

– Что произошло? – спросил тот, что был помладше.

– О, я просто однажды свалял дурака в Хюэ-Сити: всё утро стрелял из одного окна дома, в котором мы заняли позицию. Ошибка новичка. После двенадцати месяцев за плечами я должен был сообразить, но просто потерял концентрацию. Думал о «птичке свободы» или ещё хрен пойми о чём. Миномётчик СВА через дорогу решил, что я ему не нравлюсь и выстрелил в меня ракетой В-40. Но мне всё же повезло. Частично обдало шрапнелью и в черепушке довольно сильно звенело – но это всё.

– Ну, «Пурпурным сердцем» можно гордиться, – сказал светловолосый мужчина в конце стола.