На утро мы добрались до дома Дорис. Её мать приготовила нам завтрак и предложила отдохнуть несколько часов.

– Никак, – сказали мы. – Нужно попасть в Калифорнию.

Калифорния. Земля обетованная. Мне было шестнадцать, когда я впервые поехал в Калифорнию. Мы со школьным приятелем сели на поезд до Чикаго, а оттуда автобусом до Лос-Анджелеса и закончили путешествие в Фуллертоне, немного южнее ЛА. В течение трёх дней мы нашли комнату за пятнадцать долларов в неделю в захудалом отеле, населённом в основном сезонными сборщиками фруктов, и устроились на работу на завод по производству раздвижных алюминиевых дверей.

Какое же это было лето! «Бич-Бойз». Сёрфинг! Хантингтон-Пир. Бальбоа Баллрум. Голливуд. Диснейленд. Автострады, подобные которым никогда не встретишь на востоке. Ларьки с тако, супермаркеты, которые никогда не закрывались. Тихуана, Мексика – настоящий взрыв мозга для шестнадцатилетнего парня, который никогда не забирался от дома дальше Гаррисберга. Я даже повстречался с настоящей калифорнийской девушкой (как в песне «Бич-Бойз»: «Хотел бы я, чтобы они все были калифорнийскими девушками») в бассейне на заднем дворе её дома, в настоящем бикини, а не в том консервативном двухсекционном купальнике, которые можно было наблюдать на пляжах Нью-Джерси летом 65-го. Как раз в то время происходили беспорядки в Уоттсе⁵⁵, но я особо не думал о них, а только удивлялся, как люди вообще могут так себя вести.

К вечеру мы добрались до дома Клайда. Его мать накормила нас ужином и предложила переночевать.

– Никак, – сказали мы. – Нужно попасть в Калифорнию. – Поэтому мама Клайда приготовила нам кучу сандвичей и фруктов, и мы умчались в ночь.

Калифорния. Весь мой последний год в школе я мечтал вернуться в Калифорнию. Я даже подал заявление и был принят в Калифорнийский Университет Лос-Анджелеса. Но весной 1966-го я передумал и вместо этого пошёл служить в морскую пехоту. Это решение было неожиданным почти для всех, кроме меня: ученика, три года подряд удостаивающегося почётной грамоты, члена Национального общества почёта, вице-президента ученического совета. Почему морская пехота? Пришлось поуговаривать родителей и им пришлось согласиться, поскольку мне было только семнадцать, и я не мог призваться, пока они не подпишут контракт. В один из дней мы долго разговаривали об этом и в конце я сказал: «Разве так вы воспитывали меня? Чтобы чьи-то другие дети сражались в американской войне?» Они не так воспитывали меня, и на этом дискуссия закончилась.

Однажды в школе, за несколько недель до выпуска, ко мне в коридоре подошла Карен Кинг.

– Ты правда собрался в морскую пехоту? – спросила она.

– Да.

– Они пошлют тебя во Вьетнам. Ты можешь погибнуть.

– Я знаю, – ответил я, глядя куда-то поверх её плеча.

Также весной 1966-го я встретил Дженни. К тому времени, когда я получил приказ на Вьетнам, мы уже начали поговаривать о свадьбе. И к тому времени, когда я вернулся в Калифорнию, это был январь 1967-го, и я находился в тренировочном лагере Кемп-Пенделтон, недалеко от Фуллертона, – моя последняя остановка в штатах перед отправкой во Вьетнам. Я несколько раз ездил навестить мою калифорнийскую девушку, но большую часть времени рассказывал ей о Дженни и показывал фотографии, приправляя рассказ жаргоном морпехов типа: «Возьму эту в Конг» или «Надрать жопы, накормить свинцом – именно в таком порядке».

– Чего ты так рвёшься во Вьетнам, где тебя могут убить? – спросила моя калифорнийская девушка в нашу последнюю ночь. Этот вопрос задел меня.

– Слушай, Лидия, – начал я, – я не знаю, во что здесь верят люди, но у меня дома они верят, что ты чем-то обязан своей стране. Я считаю благословением и привилегией быть американским гражданином, и когда у меня будут дети, хочу, чтобы они тоже были благословлены. Знаешь, свобода не даётся легко. Если она нужна тебе, ты должен биться за неё. Что, если бы наши отцы и деды не готовы были на жертвы? Мы бы до сих пор оставались английской колонией. Или все стали бы нацистами. И если мы не будем сражаться во Вьетнаме, мы все превратимся в коммунистов. Может, не мы, но наши дети и внуки. Ты этого хочешь? Я не хочу.

Позже Лидия отвезла меня назад в Пенделтон. «Что-то происходит здесь, – пели по радио «Буффало Спрингс». – И я должен быть наготове». Мне нравилась песня. Мне и в голову не приходило, что «Буффало Спрингс» могут быть на стороне Лидии, а не на моей.

Когда мы с Дэниелом оставили Оклахому позади и направились в Техас, я гадал, как сложилась жизнь Лидии. Я слышал, что она вышла замуж за армейского офицера. Это странный мир, подумал я.

– Эй, Билли, – сказал Дэниел, – ты не замечаешь ничего странного?

– Ты читаешь мои мысли? – ответил я. Дэниел выглядел озадаченным. – Неважно, – сказал я. – Нет, я не замечаю ничего странного. А должен? У меня ширинка расстёгнута или что?

– Посмотри вокруг. Посмотри на коров. Я наблюдаю за коровами последние два дня. Чёрные, бурые, бежевые. Но ни одной белой. Ты видел белых коров за последние два дня?

– Ну, насколько помню – нет, – ответил я. – Блин, а ты прав. Мы не видели ни одной белой коровы.

– Интересно, где они все, – сказал Дэниел.

– В натуре, – ответил я. – Осталась какая-нибудь еда?

– Пара сандвичей и фрукты.

– Никаких белых коров?

– Никаких белых коров.

– Дай сандвич.

– Почему ты не ходил на плавание в этом году? – спросил Дэниел.

– Блин, я снова занимался синхронным, – ответил я. – Этой нагрузки достаточно для одного года. А вообще, не знаю. Мне очень нравится Джейми Макадамс – ну, тренер, – но мне просто не хотелось. Как-то напряжно ходить на тренировки каждый день. Как на работу. Жаль у нас нет пива. Давай где-нибудь купим.

– Где? – Дэниел пожал плечами. Мы были в какой-то глуши, штат Техас, направляясь в такую же глушь, штат Нью-Мексико.

– Здесь должно быть какое-нибудь место, – сказал я. – Лучше бы было, мать его. Нужно будет заправиться в ближайшие семьдесят пять миль.

– Да уж – это большая страна, – сказал Дэниел, указывая на огромное пространство широкой открытой прерии, которую мы пересекали.

– Да уж, – повторил я. – Большая и пустая.

– Ну, когда мы доберёмся до Скалистых гор, там будет хоть какой-то пейзаж.

– Там тоже пусто, – сказал я.

Я вспомнил, как впервые поехал по этой дороге в августе 1965 года, направляясь на восток в конце того славного лета в Калифорнии. Тогда эта трасса ещё не была федеральной – просто двухполосная дорога, Шоссе-66. За день до отъезда мы купили старый «шеви» 1949 года за шестьдесят девять долларов. Мы потеряли верхний багажник на Лос-Анджелес-Фривэй. Карбюратор чуть не отвалился в Барстоу. Звёзды в небе над калифорнийской пустыней в ту первую ночь были такими невероятно многочисленными и яркими, что я чуть не попал в аварию, разглядывая их; в итоге мы съехали на обочину, сели на тёплый капот и просто смотрели на все эти потрясающие огни. Я и представить себе не мог, что бывает так много звёзд. Я сидел в полном неверии, не желая шевелиться, пытаясь вобрать в себя столько великолепной мерцающей на чёрном белизны, сколько мой разум мог вместить.

На следующий день двигатель «Шеви» взорвался возле Санта-Розы, Нью-Мексико. Мы тут же купили английский «Воксхолл» 1958 года за восемьдесят семь долларов, прибавив к деньгам то, что осталось от «Шеви», и продолжили путь. Плавали в Ред-Ривер. Сёрфили в Галвестоне. Ели яблочные пироги на углу улицы во французском квартале Нового Орлеана. «Воксхолл», наконец, испустил дух посреди болота на границе Джорджии и Южной Каролины, и последние шестьсот миль мы добирались на попутках, прибыв в Оушен-Сити, Нью-Джерси, в уикенд Дня труда, к удивлению и зависти наших друзей. Всё было в новинку, всё было свежо и волнующе: янтарные волны пшеницы, величие пурпурных гор, алебастровые города. Америка, Америка.

Также была мексиканская проститутка со сногсшибательным телом и рябым лицом, которая жила дальше по коридору от нас в транзитном отеле в Фуллертоне. И беспорядки в Уоттсе. И двое белых мужчин в Луизиане, которые прогнали двух чёрных, остановившихся помочь нам поменять спущенное колесо, толкнув одного из чёрных на землю с криком: «Пшёл прочь от этих белых парней ты, ниггер» прежде, чем любезно сами оказали нам помощь и угостили завтраком. И шериф в Южной Каролине, который хотел посадить нас под замок за бродяжничество, пока мы не убедили его, что мы не «любящие ниггеров вольные ездоки», а всего лишь самые настоящие американские школьники, возвращающиеся домой после долгого лета.

Но все эти картины не могли надолго засесть в голове. Что они значили для шестнадцатилетнего паренька из маленького американского городка? Это были просто истории для рассказа друзьям дома. Не больше, чем приключения и без того полного приключений лета. Марко Поло по пути в Китай.

– Почему у тебя нет FM в радио? – пожаловался Дэниел, переключаясь с одной кантри/вестерн станции на другую, прежде чем выключил радио.

– Потому что такова базовая модель экономики. Я заплатил за эту машину кровавыми деньгами – деньгами, заработанными во Вьетнаме. Стоила мне две тысячи и двадцать один доллар плюс налоги, бумажки и всё такое. У меня осталась десятка баксов в кармане. Блин, у меня даже нет прикуривателя, потому что он стоил пятнашку. Да и кому вообще нужна вся эта модная хрень? Лошадка доставляет меня туда, куда я хочу, – это всё, что мне нужно. Хочешь прогуляться?

– Буду спать, – ответил Дэниел, забираясь на заднее сиденье. – Разбуди, когда устанешь сидеть за рулём.

За ночь мы добрались до аризонской границы. Нам пришлось остановиться на каком-то контрольно-пропускном пункте, который оказался станцией сельскохозяйственной инспекции.

– Парни, у вас есть с собой какие-нибудь фрукты? – спросил инспектор в форме.

– Яблоко и апельсин, – отозвался Дэниел с заднего сиденья, показывая фрукты.

– Я должен забрать яблоко, – сказал инспектор. – Их нельзя провозить в штат.

– Что не так с яблоком? – спросил я, когда мы пересекли границу.

– Хрен знает, – сказал Дэниел. – Не загружай себя этим.

– В Аризоне не любят яблоки? – сказал я. – Как они делают яблочные пироги без яблок? Как они могут быть истинными американцами без яблочных пирогов?

– Я ещё посплю, – сказал Дэниел.

В ту ночь мы попали в метель, но у меня были цепи, так что мы продолжили путь. К утру мы почти пересекли Аризону, приближаясь к Медвежьему штату. За рулём сидел Дэниел.

– Эй, смотри! – внезапно воскликнул он, показывая направо. – Белые коровы!

Дэниел нажал на тормоз, мы оба выскочили из машины и уставились на них. Они занимали целое поле. Громадное поле. Должно быть там были тысячи коров и все белые. До последней.

– Чёрт, будь я проклят, – сказал Дэниел.

– Теперь мы знаем, где все белые коровы.

– Как они попали сюда?

– Хрен их знает, – ответил я. – Думаю, пришли. Чел, это странный штат. Тут все белые коровы Америки и нет яблок. Давай на хрен сваливать отсюда.

Час спустя мы подъехали к Калифорнии, где опять наткнулись на станцию сельскохозяйственной инспекции.

– Ну вот опять, – сказала я.

– Есть какие-нибудь фрукты? – спросил инспектор в форме.

– Только апельсин, – ответил Дэниел. – Они забрали наше яблоко в Аризоне.

– Дайте взглянуть, – попросил инспектор. Я протянул ему апельсин, и он пристально уставился на него, медленно вращая в руке, будто крутил глобус.

– Что вы там ищете? – спросил Дэниел. – «Пробоины»?

– Я должен забрать его, – сказал инспектор. – В Калифорнию нельзя провозить цитрусовые фрукты.

– О, нет! – произнёс я. – Вы не можете так поступить с нами. Они уже забрали наше яблоко. Апельсин – это всё, что у нас осталось. Это наш завтрак. Можем мы съесть его?

– Извините, – сказал инспектор, – но я не могу его вернуть.

– Мы съедим его прямо здесь, – сказал я. – Прямо у вас на глазах.

– Не усложняйте ситуацию, парни, – сказал инспектор, в его голосе послышались нотки жёсткости. – Проезжайте, вы задерживаете движение.

– Козёл, – сказал я, когда мы отъехали.

– Откуда нам было знать, что наш апельсин – наркоман, – сказал Дэниел.

– И что они здесь вообще имеют против фруктов? – спросил я.

От границы, пересекающей Нидлс, шоссе резко устремилось в калифорнийские горы. Вскоре мы поднялись на вершину и увидели широкую долину, простирающуюся с севера на юг до горизонта. На другой стороне долины виднелся ещё один горный кряж.

– Калифорния! – воскликнул я.

– Когда Диди ожидает нас? – спросил Дэниел.

– Не сегодня, это уж точно, – ответил я. – Позвоним ей из следующего города. Давай купим пива.

– Это очень мило с её стороны пригласить нас переночевать у её родителей, – сказал Дэниел.

– Она настоящая леди, – сказал я. Мне не терпелось увидеть её.

Я познакомился с Диди Барнсли в колледже примерно месяц назад. Она тоже училась на втором курсе, но брала год отпуска, поэтому её не было в мой первый год. Хотя мы познакомились совсем недавно, я заприметил её почти с первого дня нового учебного года. Она из тех девушек, которые не могут остаться незамеченными. У неё были очень длинные каштановые волосы, всегда расчёсанные и свободно развевающиеся на ветру, элегантное округлое лицо и большая грудь, которая отчётливо выдавалась вперёд и без всяких ухищрений. Она редко надевала что-либо, кроме старомодных платьев с пышными юбками до пят, а в холодную погоду вместо пальто носила плотную накидку. Да, я заметил её, но мне потребовалось много времени, чтобы найти способ подобраться к ней.

После того, как Пэм перестала спать со мной, у меня была всего парочка романов на одну ночь, от которых я испытывал вину и отвращение к самому себе. Это была постоянная борьба между моим почти навязчивым страхом спать в одиночестве и моим побитым чувством самоуважения. Я никому не хотел доверять так, как доверял Дженни или Пэм. Даже Доррит, моя прекрасная датская королева фей, в конце концов покинула меня, настояв на том, что я должен вернуться во Вьетнам, а потом умерла ужасной смертью в грязном переулке в Гонконге. Я отчаянно хотел знакомств и не хотел вовсе, не зная, как с этим справиться.