18+
Коротая время
Воспоминания
ветерана Вьетнама
против войны
У. Д. Эрхарт
Посвящается Энн,
которая ждала на берегу,
и всем людям, которые поддерживали меня на плаву,
пока я не добрался до неё
Переводчик – Magnet 18+
Редактор – Langley
Читайте вторую книгу воспоминаний ветерана Вьетнама, Уильяма Дэниела Эрхарта. Первая книга – «Вьетнам-Перкази», также доступна в переводе Magnet’a.
Ссылки на группы в Telegram и VK, заходите для обсуждения переводов и не только:
https://t.me/MagnetLetters
https://vk.com/magnetletters
Если вам понравился перевод, вы можете отблагодарить нас материально, но это по желанию.
Карта «Сбербанка»: 5469-0400-1259-5020
Отдельная просьба людям, разбирающимся в морском деле: пожалуйста, присылайте свои замечания по переводу.
Для тех, кто читал «Вьетнам-Перкази»: главы 9, 13, 20, 23, 25, 27, 31, 33, 39, 42, 46 – это вставки текста из «Вьетнам-Перкази», так что вы можете просто пропустить их, чтобы не перечитывать.
MagnetLetters
Предисловие
Эта книга – не художественная, хотя вы можете воспринимать её такой, если хотите. За исключением нескольких случаев, когда были допущены вольности, чтобы ускорить повествование или упростить сложные события, все неточности, содержащиеся в книге, являются огрехами воспоминаний или восприятия, а не преднамеренным искажением фактов. Диалоги были восстановлены по памяти настолько точно, насколько это возможно после стольких лет. Большинство имён изменены, чтобы обезопасить частную жизнь людей, о которых я писал – многие из них всё ещё живы – и их семьи.
«Коротая время» была впервые опубликована в 1986 году под названием «Убивая время», но это было не моё решение, поэтому я рад вернуть название, которое всегда считал наиболее подходящим для этой книги.
Я в неоплатном долгу перед Уильямом Д. Квесенбери, чьи советы и наставления помогли мне придать книге нужную форму. А также должен признать безмерное терпение и любовь моей жены. Эта книга никогда бы не была написана без её эмоциональной и материальной поддержки.
У. Д. Эрхарт,
Филадельфия,
сентябрь 1988
1
– Вот сволочь, – пробормотал Роджер, когда я добавил туз червей, двойку пик, восьмёрку и девятку к своей бубновой десятке.
– Двадцать одно, чел, – усмехнулся я. – Это моя игра.
– Я в это не верю! – выкрикнул Роджер. Он вскочил на ноги, бросился к открытому иллюминатору и швырнул свои карты в Тихий океан. – Как, чёрт возьми, ты это делаешь? – с досадой пролопотал он, глядя на тёмную воду, булькающую снаружи. Роджер стоял ко мне спиной. У него был такой вид, словно он ждал появления бутылки с посланием – ответа, нацарапанного кровью на куске старой парусины.
Мы вдвоём часто играли в казино1, особенно по ночам, когда после полуночи Роджер возвращался с четырёхчасовой смены. «Не могу спать, – произносил он с сильным кейп-кодским2 акцентом, включая свет и тормоша меня. – Составь мне компанию. Давай, вставай. Сыграем немного в карты. У тебя есть вино? Поставь кассету. Где твоя кассета «Роллинг Стоунз»?
Вопреки любой статистике, я регулярно выигрывал. Можно было определить курс нашего корабля по игральным картам, которые Роджер оставлял за бортом позади нас.
Роджер резко отвернулся от иллюминатора, решительно подошёл к столу, сел, выдвинул ящик и вытащил новую колоду.
– Раздавай. Молча, – сказал он.
Роджер был третьим механиком на борту «Атлантик Индевор», нефтяного танкера из Лонг-Бич, Калифорния. Он имел степень бакалавра Массачусетской мореходной академии по корабельному машиностроению. И плавал уже семь или восемь лет. Я был чистильщиком в машинном отделении, своего рода морским уборщиком. И плавал я около пяти месяцев.
Наблюдать за работой Роджера было захватывающе. Мне машинное отделение представлялось непостижимым монтажным комплексом гигантских размеров, непонятной совокупностью движущихся частей и оглушающего шума. Для Роджера оно было живым произведением искусства, одушевлённым существом, которое можно любить, холить и лелеять, огромным бьющимся сердцем. Он обращался с механизмами так, как некоторые способные и чувствительные люди управляются с породистыми лошадьми или испуганными детьми. В нём была доброта, которая внушала доверие.
Я ощутил это во время нашей первой встречи. «А для чего эта штука?», спрашивал я, и он объяснял, что это центробежный очиститель воды. «Для чего эти вентили?» И он объяснял, что паровые дроссели управляют скоростью корабля, регулируя количество пара, поступающего в турбины, которые вращают огромный латунный винт. Остальные механики раздражённо ограничивались ответами из пары слов, убеждённые, что машинный чистильщик всё равно не поймёт. У Роджера всегда находилось время на объяснения – часто по два-три раза, – и он всегда широко улыбался, когда лампочка в тёмных глубинах моего мозга наконец вспыхивала.
Переход от роли наставника к роли друга проходил так же постепенно и ненапряжно, как смена времён года, что делало его особенно примечательным. На корабле у тебя не так уж много друзей. Вы проводите вместе время, работаете бок о бок, болтаете о пустяках. Но ты редко узнаёшь кого-то по-настоящему. Сначала я находил пустые разговоры о спорте, погоде или о том, сколько ещё осталось до следующего порта, однотипными и раздражающими. Но вскоре понял, что в тесной и стеснённой обстановке корабля, находящегося в открытом море, не хотелось бы узнать, что твой товарищ по вахте – лютый куклуксклановец, возрождённый фундаменталист, новый левый демократ или кто-то ещё, кем ты, слава богу, не являешься. Это был негласный закон моря: ты остаёшься обезличенным, и со временем я его принял, а затем и приветствовал необходимость этого закона. Всё, что действительно имело значение, – это благоговейное величие открытой воды.
Но шли месяцы, и мы с Роджером, казалось, проводили вместе всё больше и больше времени, и не только в машинном отделении, но и играли в карты, делали приседания и отжимания на ботдеке, склоняясь над носом корабля и смеясь над дельфинами, резвящимися в зелёной фосфоресцирующей волне, как бойкий отряд серферов.
– Знаешь, Роджер, – сказал я как-то вечером, когда мы сидели на палубе, прислонившись спинами к тёплому корпусу дымовой трубы; наши тела уютно покачивались в мягком ритме корабля, – тысячу лет назад люди, такие же, как мы, плавали по этим океанам, смотрели на те же звёзды, глазели на те же бесконечные волны. Сегодня я видел кита. Иногда я почти ожидаю увидеть, как из-за горизонта выплывает корабль викингов. Или финикийское торговое судно. «Отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах, видят дела Господа и чудеса Его в пучине».
– Откуда это? – спросил Роджер.
– Из Библии, один из ветхозаветных псалмов. Был написан три тысячи лет назад. Представь себе, Роджер, моряков, как мы, тысячи и тысячи лет назад – ещё до того, как люди изобрели письменность.
– Должно быть, они видели гораздо больше китов, чем мы.
– Да, наверное, – рассмеялся я. – Мы быстренько умудряемся всё угробить. Интересно, о чём они думали?
– Кто? Киты?
– Нет, балда, все эти полинезийцы, арабы и египтяне. У них были жёны, подруги, мечты.
– Однажды я видел копию «Мэйфлауэра»3, – сказал Роджер. – Они пришвартовали его в Плимуте. Ты когда-нибудь его видел? Похож на маленький деревянный бочонок. Должно быть, колонисты, были ненормальными, если решились пересечь на нём Северную Атлантику. Я бы не стал плавать на нём даже у себя в ванне.
– Они верили в новый мир, Роджер. В Америку. Они собирались создать Царствие Божье на Земле.
Какое-то время мы сидели молча, просто наблюдая, как звёзды выписывают идеальные восьмёрки в чистом небе над трубой, и ощущая густую вибрацию двигателей глубоко под нами, в стальных недрах корабля.
– Как тебя занесло в море, Роджер?
– Не знаю. Просто всегда хотелось. Я вырос на Кейпе. Часто наблюдал за большими кораблями, идущими по каналу в Бостон и обратно. Часто стоял на берегу и махал им. Даже не помню, чтобы мне хотелось заняться чем-то другим.
– Ты скучаешь по семье?
– Конечно, скучаю. Моему сыну шесть лет, а он едва меня знает. Жене приходится всё делать самой: присматривать за домом, оплачивать счета, чинить машину и всё остальное, чем женщина не должна заниматься, по крайней мере, в одиночку. Каждый раз, когда я бываю дома, я подумываю уволиться, найти работу на берегу. Но никогда этого не делаю.
– Хранишь верность мечтам своей юности, – сказал я.
– Что?
– В этом твоя суть, Роджер. Поэтому ты плаваешь. Ты никогда не изменишь своим мечтам.
– Да, может быть. Я никогда не думал об этом в таком ключе. А ты, похоже, задумываешься о всяком, я прав?
Я пожал плечами.
– Жаль я так не могу, – сказал Роджер.
– Нет, не жаль, – ответил я. – Это тот ещё геморрой.
– Знаешь, – продолжал Роджер, не обращая внимания на моё замечание, – иногда я чувствую вещи, но не знаю, как выразить их словами. Наверное, поэтому я так люблю механизмы – я всегда могу разобраться в них, если уделю им достаточно времени.
– Что ж, я завидую тебе в этом, так что, пожалуй, мы квиты.
– Сомневаюсь. Что ты тут забыл, Эрхарт, за тридевять земель? Здесь моё место. Чем бы я занимался на берегу – работал в котельной местной школы? Ну, а ты? Машинный чистильщик с высшим образованием? Чел, это странно.
– «Будто из бездонных глубин тихих океанов поют ему тысячи сирен: «Ступай сюда, страдалец, здесь новая жизнь, не отделённая от старой виною смерти; здесь небывалые чудеса, и чтобы их увидеть, тебе не надо умирать», – сказал я, придав голосу пародийно-героический тон и величественно размахивая рукой над волнами. – «Сюда, сюда! Погреби себя в этой жизни. Ступай сюда! Поставь себе могильный камень на погосте и ступай сюда, ты будешь нам мужем!»
– Это твой ответ?
– Нет, это Герман Мелвилл.
– Хватит нести эту заумную литературную хрень, Эрхарт. Просто дай мне прямой ответ.
Впервые я подхватил «морскую лихорадку» четыре года назад, летом 1969 года, сразу после того, как уволился из морской пехоты. Я отправился в Англию с намерением провести лето, путешествуя автостопом по Европе, но не пробыл в Англии и пары недель, как однажды вечером в ливерпульском пабе встретил четырёх молодых моряков. Они были из палубной команды ирландского грузового судна «Мэрицелл». Мы принялись выпивать, играть в дартс и чесать языками, и незадолго до восхода солнца все сошлись на том, что мне было бы неплохо провести остаток лета на борту «Мэрицелла». На корабле, выдернутый из глубокого сна, капитан проявил гораздо меньше энтузиазма. Но парни продолжали приставать к нему, пока он не устал спорить и не назначил меня временно матросом второго класса. Офигеть!
На следующее утро мы прошли через шлюзы у причала и направились вверх по Мерси-Ривер к глубокой воде. На самом деле «Мэрицелл» был не таким уж большим судном: 154 фута4 в длину, осадка 13 футов и восемь человек экипажа. Но это был корабль, а вода под нами была солёной, – и мне этого было вполне достаточно. Я уже подхватил «лихорадку».
В течение шести недель мы рассекали по Ирландскому морю между Ливерпулем и Дублином, иногда захаживая в Глазго или Бристоль, перевозя тюки хлопка, корм для кур, стальные балки и тракторы. Я что-то колотил, шкрябал, красил и тысячу раз мечтал о том, как объеду весь мир. Покидая порт, я небрежно перегибался через леер и махал людям, которые окликали нас на берегу; их голоса были полны восхищения и зависти. Мне хотелось выкрикнуть: «Эй, посмотрите на меня! Я – Джозеф Конрад, а вот этот рыжеволосый парень – Старбак, а этот мужчина за штурвалом – мистер Кристиан5, и мы направляемся в Кингстон или Калькутту, или ещё куда, где вы, чёрт возьми, никогда не побываете, даже за сто лет!» Но я всегда как-то сдерживался, стараясь создать впечатление, будто родился на этой палубе. Я просто небрежно перегибался через леер и безразлично махал рукой.
Затем мы покидали гавань, высаживали лоцмана в устье Мерси, и направлялись прямиком на запад; по левому борту тянулось валлийское побережье, и корабль покачивался на мягких летних волнах, как колыбель младенца. Море искрилось серебром, когда прямо по курсу солнце опускалось к горизонту; а потом появлялись звёзды. Через несколько часов слева по носу мы уже могли различить вдалеке маяк на Холихеде. Затем он оказывался на левом траверзе. А потом тонкий луч тоскливого света исчезал за кормой, и не оставалось ничего, кроме тяжёлого гула двигателя, монотонного звука гребного винта и волн, бьющихся о стальной корпус.
Мы все по очереди дежурили в рулевой рубке – двое человек на четырёхчасовой вахте, – и тихо разговаривали в тусклом свете компаса и радара или просто слушали тёмные воды моря под нами. Эрни пихал меня локтем и говорил: «Держи нашу малышку прямо, Биллибой; ты слегка отклоняешься на север. Видишь эти огни по правому борту? Похоже на танкер. Дай ему простор».
Утром я выходил на палубу и прямо передо мной из моря поднималась береговая линия Ирландии. Зелёные холмы казались первозданными, и я понимал, почему их называли Изумрудным островом. Затем корабль замедлял ход и на борт со своего поджидающего катера поднимался портовый лоцман, чтобы проводить нас вверх по реке Лиффи к причалу. «Мэрицелл» был настолько мал и проворен, что при нужной воде нам даже не требовались буксиры, чтобы подвести судно к причалу. Мы просто подплывали, отдавали концы, разгружались и отправлялись на денёк в Дублин или на древние кельтские холмы за городом.
Было здорово тем летом 1969 года побыть вдали от Америки. Если не считать пары беглых расспросов, мои товарищи по кораблю почти не интересовались Вьетнамом. В своих головах они уже решили этот вопрос: «Что ж, в этот раз, вы, высокомерные янки, определённо влипли в кровавую кашу. Удачи». Конец разговора. Их внимание было сосредоточено на Северной Ирландии, где пятьдесят лет бурлящей ненависти вылились в открытую борьбу. С легендарным ирландским темпераментом они бесконечно выдвигали свои версии решения конфликта, что забавляло меня, потому что в кои-то веки мне не нужно было что-то доказывать или принимать на себя удар.