– Я пацифист до тех пор, пока все думают так, как думаю я, и верят в то, во что верю я; признают, что политика, решения и действия правительства США являются прямой волей Бога, ниспосланной свыше Архангелом Гавриилом. Но если какой-то сукин сын хотя бы в чём-то выразит своё несогласие, я вышибу из него всё дерьмо с помощью напалма, бейсбольной биты и В-52, и Бог благословит меня за это.

Я не мог поверить в то, что услышал. Этот человек был маньяком, психом! Не делая паузы, отставной полковник затем продолжил рассказывать, что он служил во Вьетнаме в 1954 году, а его сын – в 1962, и в этот самый момент там служит его внучатый племянник. «И я горжусь этим, – заключил он, глядя прямо на меня, вытягивая своё худое тело, как штык. – Я горжусь, что три поколения моей семьи защищали дело свободы и с честью служили этой стране во Вьетнаме».

Ротари-клуб Свортмора устроил полковнику в отставке овацию стоя.

– Боже всемогущий, эти придурки не услышали ни слова из того, что я сказал, – кипятился я, обращаясь к Пэт, когда мы шли обратно в колледж.

– Что это была за чушь об искренних обязательствах и благородных ошибках, которую ты вывалил на этих людей? – спросила Пэт. – Ты же не веришь во всю эту хрень, правда?

– Эй, просто отъебись от меня, дамочка! – выпалил я. – Тебя вечно что-то не устраивает, да? Я сыт тобой по горло.

– Ну, я просто спросила, – фыркнула она. – Не нужно психовать из-за этого. – Пэт остановилась и уставилась на меня.

– А, иди в пизду, – сказал я, оставив её стоять на месте.

Когда я вернулся в комнату Пэм, она уже уехала.

20

Поездка на такси от военно-морской базы Трежер-Айленд до аэропорта Сан-Франциско была, мягко говоря, большим разочарованием. Я ждал тринадцать долгих месяцев, чтобы увидеть Америку, но всю область залива покрывал густой непроницаемый туман. Ничего не было видно. Вдобавок к этому мне попался таксист, убеждённый, что мы выиграем войну, если солдат будут посылать на весь срок боевых действий. «Держу пари, это заставило бы вас биться немножко жёстче, а?» Он целых десять минут ездил мне по ушам, а потом я прикинулся спящим. Было начало марта 1968 года.

Войдя в терминал, я тут же купил билет в один конец до Филадельфии и сдал свой тяжёлый вещмешок. Работница «Транс Уорлд Эйрлайнс» озабоченно спросила не хочу ли сдать трофейную винтовку, которую нёс с собой. Я ответил, что возьму её в салон. «Хорошо, – неуверенно произнесла она. – Ваш рейс отправляется в одиннадцать сорок три, зал ожидания «Д». О посадке должны объявить примерно за час. Приятного полёта».

Было одиннадцать сорок три утра. Мне нужно убить три часа. Я купил журнал в газетном киоске и уселся в центре аэропорта Сан-Франциско. Там было полно народу. Мужчины в деловых костюмах с чемоданами. Женщины в юбках и одинаковых жакетах – многие юбки короткие, как у Доррит в Гонконге. Повсюду обнажённые ноги. Это сводило с ума.

Встречалось также много людей примерно одного со мной возраста, одетых в выцветшие джинсы и в джинсовые рабочие рубахи, а также в зелёные военные кители со знаками различия на рукавах. Неподалёку на полу сидела молодая пара в окружении рюкзаков и свёрнутых спальных мешков. У обоих были очень длинные волосы и яркие цветастые повязки на головах, а на шеях болтались бусы. Когда женщина двигалась, её грудь приятно глазу покачивалась под свободной рабочей рубашкой. Её соски топорщились через выцветшую голубую ткань. На ней не было лифчика. Это сводило с ума. Я читал о свободной любви.

«Значит, это и есть хиппи», – подумал я. Я не мог припомнить, видел ли их до отъезда во Вьетнам. Как и всё антивоенное движение, хиппи и все эти «дети цветов», казалось, материализовались из ниоткуда во время моего отсутствия. В старших классах я получил выговор от директора за то, что позволил волосам отрасти ниже ушей. В Перкази не было никаких хиппи. Дженни никогда не приходило в голову ходить без бюстгальтера или позволить мне снять его, а её юбка всегда скрывала колени. Когда я призвался, моя фотография появилась в местных газетах: мы с вербовщиком стоим возле входной двери школы Пеннридж-Хай, пожимая друг другу руки.

Я гадал, есть ли сейчас хиппи в Перкази? Сгорбившись над журналом, я наблюдал, как люди заходят в аэропорт, приближаются и удаляются, подспудно ожидая, что в любой момент меня окружит толпа «детей цветов» с плакатами.

Краем глаза я заметил бородатого молодого парня в синих джинсах и джинсовой куртке со множеством нашивок. На голове у него была повязка, а на плече цветастая сумка. Я взглянул на него. Казалось, он шёл прямо ко мне. «О, нет, – подумал я. – Пожалуйста, не надо. Проваливай, оставь меня в покое».

– Мир, брат, – сказал он, широко улыбаясь; всё его лицо было в веснушках. – Чё, как?

– Слушай, я не хочу неприятностей. Я просто жду самолёт. Если ты ищешь проблемы, ты их получишь.

– Эй, расслабься, друг, – сказал он. – Я увидел твою винтовку. Я типа люблю оружие и просто хотел посмотреть.

– О.

– Что это у тебя?

– О. МАS-36. Французская. Довольно старая, не в очень хорошем состоянии. Не знаю, зачем я взял её с собой.

– Может, ты мог бы почистить её, хромировать или вроде того. У моего дедушки была целая стена со старым оружием – винтовки, пистолеты и так далее, – всё исправное. У него ранчо в Монтане. Поэтому у меня тяга к оружию. Раньше я проводил с ним каждое лето. Приглядывал за скотиной. Играл в ковбоя. Это было самое классное время – будто я звезда собственного сериала про дикий запад. Монтана – отличное место для ребёнка. Иппи-кай-эй!⁵¹ – Он сел на сиденье рядом со мной и протянул руку. – Меня зовут Рекс. А тебя?

– Билл, – сказал я, нерешительно пожимая ему руку.

– Ты, значит, только что из Вьетнама?

– Ага. Там я и достал винтовку. Думаю, ты и сам догадался.

– Догадался. Что ж, рад, что тебе удалось вернуться. Думаю, ты тоже рад! Сколько ты там пробыл?

– Тринадцать месяцев.

– Долго, а?

– Кажется, вечность… Рекс. Я мечтал о сегодняшнем дне, как другие мечтают стать миллионером или выиграть золото на Олимпиаде. – Я медленно покачал головой.

– Тебя призвали?

Я издал короткий фыркающих звук.

– Нет. Нет, я сам пошёл. Сразу после школы. Добровольцем. В семнадцать лет.

– Вау, охренеть, Билл.

Тихий неудержимый смешок вырвался из моего рта, прежде чем я успел сообразить, что он там был.

– Определённо, Рекс, – сказал я. Мы оба улыбнулись, будто у нас появился общий секрет, только я не знал, какой.

– Эй, не хочешь свалить отсюда, придурок?

Мы оба подняли глаза и увидели двух мужчин средних лет в костюмах, стоящих прямо перед нами. Они оба пялились на Рекса.

– Проваливай, урод, – сказал мужчина слева, который был похож на бывшего профессионального игрока в футбол. – Зачем ты беспокоишь хорошего человека?

– Он не беспокоит меня, – сказал я, когда Рекс поднялся.

– Всё нормально, – сказал Рекс, обращаясь ко мне. – Мне всё равно надо успеть на самолёт.

– Иди успевай, – сказал Полузащитник в костюме-тройке.

– Он не беспокоил меня, – произнёс я.

– Было приятно пообщаться с тобой, Билл, – уходя сказал Рекс. – Я правда рад, что ты вернулся. Теперь позаботься о себе, хорошо? Никогда не знаешь, во что можно вляпаться.

– Ты тоже, – сказал я в ответ, выглядывая из-за туши Полузащитника. Тот угрожающе шагнул в сторону Рекса.

– Мир, друг, мир, – рассмеялся Рекс, поднимая обе руки в знаке «V». – А то заработаешь себе язву. – Он повернулся и зашагал прочь, растворившись в толпе.

– Он не беспокоил меня, – снова повторил я. – Мы просто разговаривали.

– Запереть бы всех этих подонков до единого, – сказал полузащитник. – Меня тошнит от того, что они ходят по той же земле, что и вы, парни. У тебя найдётся время выпить, сержант?

Мне не особенно нравился Полузащитник или его друг, но я действительно хотел выпить.

– Дассэр, – тихо произнёс я. – У меня найдётся время.

– Не нужно называть меня «сэр», – сказал Полузащитник, когда мы втроём шли к ближайшему бару. – Я такой же солдат, как и ты, только старый. Капрал. Морская пехота. Служил на Тихом океане. Ты знаешь, как говорят: морпех – это навсегда.

Я довольно часто слышал это выражение и задавался вопросом: так ли это? Оба мужчины заказали скотч со льдом. Мне не нравился скотч.

– Скотч со льдом, – сказал я официантке. Она спросила, сколько мне лет, но Полузащитник протянул ей купюру в пять долларов и отправил за заказом.

– А всё-таки, сколько тебе лет? – спросил он.

– Девятнадцать. С половиной.

– Что за бред: ты уже взрослый, чтобы воевать, но потом тебе говорят, что ты не достаточно взрослый, чтобы пить, – фыркнул Полузащитник. – Девятнадцать, а ты уже сержант – и с внушительным набором наград. – Он указал на двойной ряд орденских планок с левой стороны моей груди. – Должно быть, ты чертовски хороший морпех. – От этого мне стало неловко. Я опустил глаза в стол. – Меня зовут Бартон, – сказал Полузащитник. – А это Дэвис. Ты только что из Нама, я прав?

– Дассэр… э-э, да. Прилетел этим утром.

– Что ж, за тебя, – сказал Бартон, поднимая выпивку. – И привёз с собой оружие?

– Да.

– Должно быть, получил за это никак не меньше полоски. Ты достал этого ублюдка?

– Было темно, – ответил я. Наш патруль почти наткнулся на патруль вьетконговцев, но мы сошли с тропы прежде, чем они заметили нас. Четверо их прошли мимо совсем рядом; мы с Кэллоуэем открыли огонь и положили их до того, как они успели открыть ответный огонь. Кэллоуэй был в восторге. «Винтовки! – выкрикнул он. – Наконец-то мы взяли их с оружием!» Я хотел было объяснить, но затем просто пожал плечами. – Я не уверен, кто достал его, я или Кэллоуэй.

– Я тебя понимаю, – впервые заговорил Дэвис. – На Иводзиме – я тоже был морпехом – иногда всё было настолько дико, что становилось не до счёта. Япошки обычно нападали целыми волнами – суицидальные атаки. Орали, надрывая глотки. Тебе только и нужно было лежать и косить их пачками. Им было плевать на смерть. Умирали за императора и испускали дух с улыбкой. Вьетнамцы похожи на них, я прав? Не ценят жизнь – в общем, азиаты. Одним ртом меньше.

Карма, нирвана, реинкарнация, банзай-атаки, Порк-Чоп-Хилл⁵². Старухи с чёрными зубами и полными ртами бетелевых орехов; дети с гноящимися язвами и мухами по всему телу; одноногие мужчины, мочащиеся на виду у всего мира; странный, похожий на кудахтанье, язык; пустые лица. Азиаты – не такие, как мы. В это легко было поверить.

Однажды во время патруля возле Хойана мы наткнулись на похоронную процессию: двое мужчин, несущих маленький, украшенный резьбой гроб, – очевидно детский; шеренга монахов с бритыми головами в развевающихся тёмно-оранжевых одеждах, играющих на тростниковых флейтах и маленьких тарелках; дюжина крестьян позади них: некоторые плакали, а две женщины причитали так, будто им выдернули внутренности. Я смотрел, как они проходят мимо, и позже той ночью в лагере батальона меня чуть не стошнило при воспоминании об этом. Их горе казалось таким настоящим.

Теперь меня снова затошнило от воспоминания об этом.

– Не знаю, – сказал я. – Правда не знаю.

– Им промывают мозги, – сказал Дэвис. – «Красные» всегда промывают мозги своим солдатам. Подсаживают их на «дурь» и доводят до безумной жажды крови. Я слышал, ВК входят в деревни и всех убивают – всех, кроме тех, кто может воевать. Забирают мужчин и заставляют их стать партизанами. Разве это не так?

– Я никогда не видел ничего подобного, – ответил я. – Я читал об этом ещё до службы, но никогда не видел ничего подобного, находясь там.

– Всё так и происходит, поверь мне, – сказал Дэвис, сделав глоток скотча и со стуком поставив стакан на стол. – Происходит постоянно.

«Вы, американцы, ещё хуже, чем ВК», сказал мне сержант Чинь в то утро, когда сообщил командиру батальона, что больше не будет воевать на нашей стороне. «Забирайте своё невежество и отправляйтесь домой!»

– Хрен ли вы об этом знаете?! – воскликнул я, приподнявшись. – Вы не имеете ни малейшего представления о том, что там происходит. Никто из вас! Это мы уничтожаем деревни! Им никому не нужно выкручивать руки, чтобы пополнить свои ряды – мы проводим их сраную вербовку за них!

Двое мужчин недоумённо уставились на меня.

– Не сердись, сержант, – сказал Бартон. Мы на твоей стороне, забыл? Нет никаких причин для злобы. Ну же, садись и выпей ещё. Мы ценим то, через что тебе прошлось пройти.

– Хрен да там. Мне надо на самолёт.

– Эй, твоя винтовка, – сказал Дэвис.

Я не остановился. У меня закружилась голова. Я нырнул в ближайший мужской туалет, едва добежав до первого писсуара, как меня вырвало.

– Ты в порядке, сынок? – Кто-то легонько тронул меня за плечо. Я резко обернулся. Сгорбленный чернокожий мужчина с седыми курчавыми волосами быстро отступил назад, не ожидав моего внезапного движения. Он был одет в комбинезон и держал в руках швабру.

– Извините, – сказал я.

– Я не хотел напугать тебя. Ты в порядке?

– Да, да. Думаю, съел что-то не то.

– Хочешь, я позову врача?

– Нет. Мне уже лучше. Я просто… – Я спустил воду в писсуаре.

– Ты приведи себя в порядок, умойся. А я пока принесу тебе что-нибудь от желудка. Жди тут, я сейчас приду.

21

– Хватай вино! – крикнул я.

Не отрывая глаз от своих карт, Роджер протянул правую руку и удержал полгаллоновую бутылку, которая как раз собиралась соскользнуть со стола.

– Не мешай сосредоточиться, – сказал он. – Вот так! Собираю девятки. – Я тут же сгрёб стопку карт. – Мать твою, Эрхарт! – заорал он.

Мы были в дне пути от Сан-Франциско, всё ещё направляясь в Портленд, и шли по неспокойному морю в проливной дождь. Был ранний вечер.

– Похоже, нам предстоит тяжёлая ночь, – сказал я. – Шторм продолжает усиливаться. Ты видел главную палубу?

– Заливает? – спросил он.