– Что важнее, Пэм? – спросил я. – Пойти погулять или остановить эту проклятую войну?

– Это не справедливо, – сказала она с обиженным видом.

– Слушай, это же ты хотела, чтобы я был причастным, – сказал я, – вот я и стал причастным. А теперь ты этого не хочешь? Ты уж определись, ладно?

– Конечно же я хочу, чтобы ты принимал в этом участие, – возразила Пэм. – Я горжусь тобой. Честно. Но ты не должен превращаться в фанатика.

– В фанатика? Что, блин, ты имеешь в виду?

– Забудь. Прости. И забудь.

– Нет. Почему ты так сказала? – настаивал я.

– Ну, ты ведёшь себя так, будто у тебя что-то вроде комплекса мессии или типа того, – ответила она. – Будто ты единолично собираешься покончить с войной к следующему вторнику. Ты разве не понимаешь, почему все хотят, чтобы ты делал всё это? Ты их показной ветеран Вьетнама, Билл. Ты просто их ниггер, вот и всё.

– Чёрт бы тебя побрал, – рявкнул я. – Заткнись. – Я сделал шаг к Пэм. Она отпрянула и закрыла лицо руками.

– Не смей бить меня! Ты спросил, что я имела в виду, и я ответила. Не моя вина, что тебе это не нравится.

Хуже всего было то, что эта мысль уже приходила мне в голову: люди интересовались Биллом Эрхартом не больше, чем две недели назад; в Свортморе я всё ещё оставался единственным ветераном Вьетнама и был полезен только потому, что придавал авторитет кучке профессоров и учеников. Я пытался не думать об этом, а когда не мог, убеждал себя, что это не так уж важно. Важно было остановить войну, и если мне приходилось работать с такими союзниками, то так тому и быть.

– Я не собираюсь бить тебя, – сказал я. – Господи, за кого ты меня принимаешь? – Внезапно мой желудок сжался, когда я осознал свой собственный вопрос. – Слушай, мне жаль, но я должен заниматься этим. Я и так слишком долго молчал. Сегодня я собираюсь на митинг в колледж Уайденер. Хочешь пойти со мной или нет?

– Нет, – ответила Пэм.

– Как хочешь, – сказал я. – Увидимся позже.

Главным оратором в тот день на митинге была Джейн Фонда. Я пытался слушать её, но не мог сосредоточиться. Меня одолевали воспоминания. Сколько раз во Вьетнаме мы клялись отрезать пенис доктора Спока и засунуть его в глотку Джейн Фонды, если у нас будет такая возможность? И вот она здесь, в сотне футов от меня. Я всё представлял её, расхаживающую с огромным членом, засунутым ей в рот. Она бормочет и бормочет, пытаясь что-то сказать, с выражением ужаса и недоумения на лице. А затем появляется доктор Спок, бегающий кругами и дергающий себя за волосы, как Ларри из Трёх балбесов, крича: «Верните мне мой хер, верните мне мой хер!» Один раз я даже не сдержал смешок. Люди вокруг меня должно быть подумали, что я спятил.

Позже я заметил группу парней, стоящих под баннером с надписью: Ветераны Вьетнама против войны. Я подошёл и заговорил с одним из них, и они быстро пригласили меня присоединиться к ним после митинга. Мы спустились в подвальную комнату, служившую им местом для собраний. Там сидел парень в инвалидном кресле, он начал плакать, и пара других парней тоже начала плакать, и все они казались пьяными в хлам от пива и травки; все начали разглагольствовать о правительственных заговорах, военных преступлениях и геноциде. Мне стало очень не по себе, будто я попал в какой-то Мутный мировой американский легион, и я ушёл так быстро, как позволяла вежливость.

На следующий день я одевался в комнате Пэм, когда она сказала.

– Билл, сегодня я еду домой.

– Что ты такое говоришь? – спросил я.

– Я еду домой сегодня, – сказала она. – Днём. Вчера я звонила отцу, и он заберёт меня около двух.

– Почему? Когда ты вернёшься?

– Билл, я почти всё закончила, кроме пары заданий, – объяснила Пэм. – Я могу доделать их дома и послать по почте. Я просто хочу уехать отсюда.

– Почему? То есть… зачем уезжать? Семестр кончится только через неделю. У нас ещё есть неделя, чтобы побыть вместе.

– Вместе? И когда я тебя увижу?

– Так вот в чём дело? – произнёс я, мотая головой. – Ты и правда хочешь, чтобы я выбирал между тобой и войной?

– Нет, Билл, как ты не понимаешь? Я просто хочу домой. Это был долгий год. Я просто хочу уехать отсюда ненадолго.

– Ты имеешь в виду, что хочешь уехать от меня.

– Это не имеет никакого отношения к тебе. Пожалуйста…

– Очень мило с твоей стороны сказать мне об этом сейчас. Не могла сказать прошлой ночью, а? Не могла сказать три часа назад?

– Я не хотела вступать в спор, – ответила Пэм. – Я боялась, что ты разозлишься. Ты пугаешь меня, когда злишься.

– Поэтому ты решила вывалить это в последнюю минуту.

В дверь постучали.

– Билл, это Пэт Дойл. Ты уже готов ехать?

– Да, да, сейчас буду. Мне нужно идти, Пэм. Господи, и ты даже не дождёшься моего возвращения?

– Я спрошу отца, будет ли у него время подождать. Я не знаю. Так или иначе, мне ещё нужно собраться. Когда ты вернёшься?

– Полвторого, в два, полтретьего, я не знаю. Пэм, почему ты поступаешь так со мной?

– Я никак не поступаю с тобой, Билл! Я просто хочу домой. Ты не понимаешь?

– Билл, – поторопила Пэт из коридора, – нам и правда уже пора ехать. Иначе опоздаем.

– Ладно, ладно! – крикнул я. – Слушай, Пэм, будь здесь, когда я вернусь.

Мы с Пэт пошли в Тарблс, где встретились с профессором экономики и ещё одним студентом. В тот день мы вчетвером должны были выступать в Свортморском Ротари-клубе. Мы пересекли кампус и прошлись по городу до ресторана «Инглнук», где была назначена встреча Ротари. Я чувствовал себя неуютно в компании Пэт. Она не сказала мне и десятка слов с ноября до того дня, когда я произнёс свою маленькую речь. Но в тот день она подошла ко мне, вся улыбаясь, что-то лопоча о том, как сильно я изменился и как она никогда не понимала, что всё это есть во мне, от чего мне захотелось выкрикнуть: «Эй, дубина, почему ты так и не удосужилась узнать, что есть во мне?» Но я удержал рот на замке, вежливо поблагодарив. Должно быть, это было довольно убедительно, поскольку с тех пор она практически взяла меня в оборот, вовлекая во всё, начиная от пикетов и заканчивая нынешним выступлением. Сейчас не время раздумывать о своих союзниках, продолжал я твердить себе.

Сначала члены Ротари спели несколько песен о товариществе и жизнерадостности. Затем мы пообедали. Потом друг за другом профессор Пирс, Пэт и другой студент поднимались на трибуну и говорили. Моя очередь была последней.

– Хочу, чтобы вы с самого начала были в курсе, – начал я, читая по заготовленной карточке, – что я бывший сержант Корпуса морской пехоты, с честью уволенный с действительной службы. Я прослужил тринадцать месяцев во Вьетнаме в 1-й дивизии морской пехоты; награждён «Пурпурным сердцем», Боевой ленточкой, двумя президентскими наградами и медалью «За безупречную службу».

Я сделал паузу, чтобы мои слушатели впитали информацию.

– Я ни секунды не сомневаюсь в нашей самоотверженности во Вьетнамской войне. Но основываясь на собственном опыте и ходе событий за минувшие годы, я глубоко убеждён, что мы не можем выиграть эту войну, попутно не уничтожив Вьетнам. Поверьте мне, если бы вы действительно знали, что происходило во Вьетнаме, вы бы поняли, что обычный стрелок знает больше, чем генералы и политики вместе взятые. Я видел, как невооружённых мужчин и женщин расстреливали во время обычных патрулей, волшебным образом превращая их во вьетконговских партизан, убитых в бою. Я видел целые деревни, уничтоженные напалмом, потому что один единственный снайпер сделал один единственный выстрел по американскому патрулю. Я видел, как тяжёлая артиллерия ночь за ночью обстреливала гражданские поселения, потому что эти районы считались враждебными. И, разумеется, в свете такого обращения, предсказание сбывается само собой. Мы намеревались помочь вьетнамцам противостоять угрозе коммунизма, но всё, что мы сделали, только оттолкнуло вьетнамцев и завело их в коммунистический лагерь. Но кто такие эти коммунисты? Это русские? Это китайцы? Нет, это сами вьетнамцы. Это мы – иностранцы во Вьетнаме. Мы не говорим на их языке. Мы не понимаем их культуру. Более того, правительство, которое мы поддерживаем, не имеет поддержки в народе, за исключением богатых и привилегированных, которые стали богатыми и привилегированными за наш счёт и за счёт вьетнамского народа. Это правительство воспринимается не более чем американской марионеткой – и это восприятие не лишено оснований. Я знал о назначенных Сайгоном уездных начальниках, которые продавали рис вместо того, чтобы раздавать его бесплатно. Я знал вьетнамских национальных полицейских, которые продавали американское оружие и снаряжение ради собственной выгоды. Вы должны попытаться понять, что это от нас хотят освободиться вьетнамцы и поэтому мы не можем освободить их. Мы можем только победить их, но я надеюсь, что Америка – не нация завоевателей.

Аудитория слушала с бесстрастными лицами. Я понятия не имел, что они думают о моих словах. Я сделал глоток воды и продолжил:

– Если всё это кажется невероятным, вспомните Тетское наступление двумя годами ранее. Годами мы слышали о свете в конце туннеля. Что стало с этим светом? Как это возможно, что после трёх лет прямой американской боевой поддержки, после трёх лет оптимистичных отчётов о прогрессе вьетконговцы и северовьетнамцы начали столь широкомасштабное и разрушительное наступление? Я полагаю, по крайней мере, у них была молчаливая поддержка народа. Я сражался в Хюэ против нескольких тысяч солдат регулярных сил Северного Вьетнама. Невозможно, чтобы в этот город проникло так много солдат, и никто не имел об этом ни малейшего представления. Никто не может терроризировать всё население такого крупного города в столь абсолютной и нерушимой тишине. Я думал, что два года назад было совершенно ясно, что единственный разумный курс действий – это как можно скорее выйти из войны. Но вторжение в Камбоджу наполнило меня новым страхом, что администрация Никсона так же сильно оторвана от реальности, как администрация Джонсона до неё. В то время как политики обсуждают формы столов в Париже⁵⁰, а генералы пытаются «вьетнамизировать» армию, лишенную всякого желания верить, неустанно продолжаются смерть и разрушения, – и действительно, теперь они достигли тревожного нового уровня. Какой цели может служить вторжение в Камбоджу? Если мы продвинемся на десять миль, вьетнамцы возьмут и отступят на десять миль. Если мы продвинемся на десять миль дальше, они отступят ещё на десять миль в непроходимые джунгли. Это не какой-то изолированный тихоокеанский остров. Это не похоже на границу между Пенсильванией и Мэрилендом. Это джунгли! Глухой горный тропический лес. Сотни и тысячи миль леса. Вся огневая мощь и технологии США практически бесполезны, в то время как легковооружённые и оснащённые вьетнамцы могут перемещаться где и когда им угодно практически безнаказанно. Каждый раз, когда мы наступаем, им нужно только отступить и ждать, когда отступим мы. Неужели мы пошлём ещё полмиллиона человек, чтобы выдворить их из Камбоджи? И что потом? Мы погоним их до Таиланда? А потом до Бирмы? Сколько ещё американцев должны погибнуть, чтобы оправдать уже тысячи погибших? Сколько ещё миллиардов долларов, которые можно было бы потратить на нужды американцев, исчезнут во Вьетнаме в бесполезном дыму и пламени? Наступает время, когда американские патриоты должны призывать к миру, а не к войне. Генри Дэвид Торо отправился в тюрьму за отказ платить налоги в поддержку американской войны в Мексике. И всё же сегодня Торо почитают и уважают. Кто станет героями Вьетнамской войны? Люди вроде меня, кто сражался там, или те, кто выступает за прекращение дальнейших убийств и бессмысленных разрушений? Те, кто отвечает на каждую разрушенную иллюзию ещё большим насилием, или те, кто признаёт, что есть лучшие места и лучшие обстоятельства для отстаивания свободы? Когда самая могущественная нация на земле неустанно бьёт и пинает нацию рисовых фермеров и рыбаков, – где же здесь благородство? Почему мы так решительно настроены спасти вьетнамцев, которые так явно не хотят и не понимают нашей помощи? И хуже всего, что война во Вьетнаме разрывает нашу собственную страну на части. Демонстрации и протесты растут в количестве, размахе и гневе с каждой неделей, и соответственно растёт ответная реакция – и теперь американцы убивают других американцев на улицах Америки. Пришло время перестать спасать Вьетнам и начать спасать Америку. Я от всего сердца призываю вас сделать всё, что в ваших силах, чтобы остановить вторжение в Камбоджу и немедленно положить конец войне во Вьетнаме. Самая лучшая дань уважения, которую мы можем отдать людям, уже заплатившим самую высокую цену во Вьетнаме, – это позаботиться о том, чтобы больше американцам не приходилось платить эту цену за дело, которое уже не подлежит восстановлению. Какими бы благородными не были наши первоначальные намерения, война во Вьетнаме была трагической ошибкой. Но я надеюсь, что мы достаточно благородные люди, чтобы признать свои ошибки и сделать всё возможное, чтобы исправить их. Мы не должны усугублять трагедию Вьетнама, позволяя ей продолжаться. Спасибо за ваше время и внимание.

Я допил воду из стакана и сел на место. Последовали короткие аплодисменты, которые едва можно было назвать любезными. Затем высокий худой пожилой мужчина с седыми волосами поднял руку и ему предоставили слово.

– Как большинство из вас уже знает, – начал он, – я полковник армии в отставке. И я хочу, чтобы вы поняли, молодой человек, я – пацифист. Но, – добавил он выразительно, подчеркнув это слово костлявым указательным пальцем, решительно направленным в мою сторону, – я пацифист с выбором.

Довольно пространно и с частыми отсылками на бога, отцов-основателей, свободу, демократию, Конституцию Соединённых Штатов, коммунизм, атеизм, яблочный пирог и материнство, Иосифа Сталина, измену, «Нью-Йорк Янкиз», бездельников, хиппи, пуэрториканцев, грязные маленькие рисовые склоны, героев, трусов и Ветхий Завет, отставной полковник армии говорил примерно следующее: