Перед моими глазами стояла новостная хроника: солдаты союзников катятся через французские деревни, улицы заполнены ликующими людьми; молодые девушки в платьях и пышных белых блузках, обуреваемые радостью, выскакивают из толпы и обнимают ухмыляющихся чумазых солдат, суют им в руки цветы и целуют их заросшие щетиной щеки.

Перед глазами стоял буддийский храм, который мы однажды обнаружили во время зачистки возле Подковы, разрушенный тяжёлыми деревянными ко̀злами: разведчики попарно размахивали ко̀злами, как тараном, били по стенам, пока бетонное здание, наконец, не поддалось и не пало.

Перед глазами стояла группа маленьких детей, выпрашивающих еду у конвоя, двигающегося на север к Донгха вдоль ДМЗ на операцию «Ланкастер»; их узенькие азиатские глаза вдруг стали круглыми как четвертаки и белыми, как свежий снег, когда разведчики поднялись в кузовах грузовиков, швыряя жестяные банки с пайком, как ракеты, под леденящие кровь крики; маленькие рты распахнулись, тонкие руки и ноги метнулись во все стороны, банки отскакивали от груди, плеч и голов, крошечные тела падали, как мешки с песком.

Перед глазами стояла фотография, которую я взял с тела молодого вьетконговца после засады: семь молодых женщин в крестьянской одежде, три стоят, четыре на коленях, все с русскими автоматическими винтовками, все улыбаются со зловещей решимостью. И девушка в миномётном окопе в Хюэ. И фигура в чёрном, бегущая вдоль кромки леса на краю рисового поля, – резкий треск моей винтовки и фигура вдруг совершает кульбит, как клочок бумаги, подхваченный порывом ветра. И старик – старик со связанными за спиной руками, рухнувший на землю, будто ему в голову прилетел кирпич.

Дверь открылась и в комнату вошла Пэм.

– Привет, малыш, – сказала она.

– Привет.

– Много успел сделать?

– Достаточно.

– Билл, ты ведь не сердишься, а?

– На что? – раздражённо произнёс я. – Не сержусь.

– Хочешь сходить на ужин? – спросила она, садясь на кровать.

– Нет, – ответил я. Я поднялся и пнул ногой блузку, лежавшую на полу. – Какого хрена ты вечно устраиваешь здесь свинарник? – рявкнул я. – Я постоянно прибираюсь за тобой. Господи, можно подумать, ты еще не достаточно взрослая, чтобы убираться за собой.

– О, ну хватит, Билл, – сказал Пэм, нагибаясь и подбирая блузку.

– О, сама хватит! – выкрикнул я, внезапно развернувшись и пнув банку с крендельками, стоявшую на полу возле шкафа. Банка ударилась о дверцу шкафа, крышка слетела, и по всей комнате разлетелись крошки.

Пэм засмеялась.

В мгновение ока я развернулся и ударил её в плечо кулаком, вложив в удар всю свою силу. Она откинулась на кровать.

Полная тишина.

Она не закричала. Она не разревелась. Она просто лежала и смотрела на меня с выражением безнадёжного, неприкрытого ужаса в глазах.

О, Боже всемогущий, что я наделал? Вот оно, наконец, это случилось: глаза Пэм стали такими же, какие я видел на тысячах лиц в сотне деревень, уставившихся на меня с немой ненавистью, когда я возвышался над ней, взвинченный до предела и готовый снова взорваться. Но в этот раз у меня не было винтовки, не было формы, не было сержанта Таггарта, выкрикивающего приказы; ни мин, ни снайперов, ни гранат, готовых взорваться, ни безжалостного импульса громадной военной бюрократии, вышедшей из-под контроля и увязшей в людских зыбучих песках, ни единого оправдания, чтобы защитить себя.

Так вот ты какой, подумал я. Я почувствовал головокружение и тошноту в животе. Я был парализован. Бум, бум, бум – кровь стучала в висках. Я не мог пошевелиться, не мог разжать кулак, не мог разогнуть руку.

А потом всё во мне рухнуло, как карточный домик.

– Пэм, Пэм! – я протянул к ней руки. – Пэм! – Она отмахнулась от моих руку, как от паразитов, и плотно прижалась к стене.

– Убирайся, – прорычала она низким безжизненным голосом.

– Пэм, детка, пожалуйста прости меня, мне очень жаль…

– Убирайся! Оставь меня! Проваливай!

– Пэм, пожалуйста, Пэм…

– Убирайся! – закричала она во всю силу своих лёгких, разразившись громкими, выворачивающими внутренности рыданиями, будто кто-то вырвал ей сердце. – Прошууууу! Уходи!

Я с трудом встал и вышел из комнаты. Не знаю, где я был. Должно быть, шатался по округе не меньше восьми часов. Было почти два ночи, когда я наконец дошёл до своей комнаты в Питтенджер. Я сел за стол, достал стакан и бутылку виски.

Когда я проснулся, было уже далеко за полдень. Я лежал на полу, пустая бутылка лежала рядом со мной в липкой луже высохшего виски. На голове у меня была большая шишка. Из радио доносилось: «… студенты ранены, по меньшей мере четверо убиты. Представитель администрации губернатора сообщил, что накануне вечером в кампус были вызваны войска Национальной гвардии для подавления бурных протестов, вызванных вторжением в Камбоджу. Только что с Уолл-Стрит…»

Что? Что? Я протянул руку и поискал другую радиостанцию. Затем поднялся и пошёл дальше по коридору в комнату Криса Стейна.

– Что там насчёт убитых где-то студентов? Я поймал самый конец новостей. Ты уже слышал об этом?

– А ты разве нет?

– Нет, – сказал я. – Что? Что случилось?

– Ты не ходил на протест сегодня днём?

– Нет! Что случилось?

– Национальная гвардия Огайо расстреляла дюжину студентов в Университете Кент-Стэйт. Четверо убитых. Хладнокровно убитых.

– О, Боже, – произнёс я. Ощущение было, будто мне дали под дых.

– Выглядишь ужасно, – сказал Крис. – Ты в порядке?

– Да, да, – ответил я, поворачиваясь и выходя из комнаты.

Рассечения не было, но шишка на голове вскочила размером с яйцо. Я привёл себя в порядок, дошёл до аптеки и купил газету. «Четверо студентов убиты в Кент-Стэйт», гласил заголовок. Усевшись на бордюр, я некоторое время читал. Затем поднялся и вернулся обратно в комнату.

Этого не достаточно – отправлять нас на другой конец земли умирать, подумал я. Этого не достаточно – натравливать нас на азиатов. Теперь вы натравливаете солдат на своих собственных детей. Теперь вы убиваете своих собственных детей на улицах Америки. Моё горло скрутило в тугой узел. Я едва мог дышать.

На одной из фотографий, сопровождавших статью, была изображена шеренга национальных гвардейцев на гребне высокого холма. На другой – молодая женщина, стоящая на коленях, её рот открыт в крике, лицо исказилось от ярости, боли и шока, глаза опухли от слёз, её руки протянуты к трупу мужчины, лежащему лицом вниз в луже крови.

Это была фотография Пэм. Пэм! И гляньте туда! Среди солдат! Это же – я! Третий слева! Нет! Нет!

А потом я зарыдал. Грёзы, мечты, разбитые мечты. Как, во имя Господа, моя жизнь дошла до этого? Почему? Почему? Почему? Боже милостивый, кто-нибудь дайте мне ответ. Был ли конец всему этому? Должно быть, я рыдал не меньше получаса, может, дольше. Я рыдал, пока не выбился из сил. Я рыдал, пока внутри меня ничего не осталось, и мой разум не стал более ясным, чем когда-либо прежде.

И тогда я понял. Пришло время – давно прошедшее время – отбросить в сторону оправдания, гордыню и тщетные иллюзии. Время забыть всё, что было безвозвратно потеряно. Пришло время взглянуть в лицо суровой, холодной, совершенно горькой правде, которую я пытался избежать почти три года. Война была ужасной ошибкой, и моя любимая страна гибла из-за неё. Америка истекала кровью на рисовых полях и в джунглях Вьетнама, и теперь кровь пролилась на наших улицах.

Я не хотел, чтобы моя страна погибла.

Я должен был что-то сделать.

Пришло время остановить войну.

И мне придётся это сделать.

18

На следующий день Студенческий центр Тарблс был заполнен людьми. Там собралось несколько сотен студентов и много преподавателей. Плюс представители – как положено, с баннерами и информационными столами – из Чёрных пантер, Национального собрания комитетов труда, Новой мобилизации, Студентов за демократическое общество, Комитета поддержки друзей Америки, Женщин за мир, Международной женской лиги за мир и свободу, Лиги сопротивления войне и Братства примирения. Я на мгновение замешкался у входной двери.

Действительно ли я хотел присутствовать? Не было ли это своего рода предательством? Меньше чем за три года до этого мы с товарищами убивали время, придумывая способы борьбы с миротворцами и демонстрантами: обезглавливание, кастрация, динамит, кипящее масло. Мы думали обо всём: затоптать их слонами, запустить их в дальний космос, закормить домашним печеньем, послать в Россию на головных кораблях. Неужели ли я теперь хотел стать одним из них?

Но я уже принял решение. Я глубоко вздохнул и вошёл в здание.

Когда я вошёл, кто-то произносил речь. Этот человек стоял в центре большого главного зала, вокруг него на полу сидели слушатели, а остальные расположились на балконе, тянувшемся вдоль всех четырёх стен зала. «Мы должны действовать немедленно! Мы должны вынести протест из кампусов и донести его до Средней Америки, где сосредоточены голоса, и просветить людей…»

Я нервно оглядел толпу, почти бросившись бежать, когда заметил Пэм, сидящую с Фэй и Пэт Дойл, женщиной, которая перестала замечать меня с того дня как я отказался присоединиться к Ноябрьскому мораторию. В моей голове возникло видение охваченного ужасом лица Пэм, схватив меня за желудок и яростно вывернув его. Я не общался с ней и не видел два дня. Шишка на голове всё ещё пульсировала, а ссадина на губе болела. Я заставил себя войти в зал и сесть на пол. Если Пэм заметила меня, то не подала вида.

Ораторы выступали друг за другом, прося помощи в организации, объясняя ту или иную демонстрацию или проект, деятельность своей партии и её точку зрения. Что нам делать? Как нам это сделать? Тон собрания поразил меня. Чувствовалась злость и напряжение. Но было также огромное единение, чувство общей цели, неистовая энергия в поисках конструктивных альтернатив и решений. Предложения о насильственных методах, когда они вообще возникали, встречались насмешками и мольбами о сдержанности: «Если мы так поступим, то мы ничем не лучше них!» Акцент делался на диалоге и обсуждении: просвещать, рационализировать, убеждать, обращать.

Я не знал, чего ожидать. Вступлю ли я в ряды идиотов и предателей Спиро Ти? Окажусь ли я в эпицентре пандемического циркового дебоша⁴⁹ в чикагском стиле? Сунет ли мне кто-нибудь в руки флаг Вьетконга, веля доставить его в Белый Дом? Я определённо не ожидал такого скопления людей – такого множества разных взглядов, мнений и идей, – сообща нащупывающих какое-то разумное направление, которое могло бы привести к окончанию войны.

Были ли это те самые шизики, которых я отправил бы в ад всего пару лет назад? Изменилась ли их миссия или я не слушал? Это они стали более человечными или я? Пока день клонился к вечеру, мне самому захотелось встать и заговорить. Я понятия не имел, что сказать, но хотел дать этим людям знать, что я с ними, что хочу того же, что и они. Наконец, всё ещё не представляя, что сказать, я поднялся и попросил слова.

– Большинство из вас уже знают, что я служил во Вьетнаме, – начал я. Я рассказал, почему призвался, что видел и делал во Вьетнаме, и как более двух лет пытался игнорировать войну, надеясь, что она как-нибудь сама-собой обойдёт меня. Я рассказал о многом: о друзьях, которых потерял; об обиде, которую испытал по отношению к своим сверстникам и одноклассникам в Свортморе; о трудности признания того, что война и моё участие в ней были ошибкой; о крайней необходимости, которую теперь ощущал, быть причастным. Я говорил, должно быть, минуть пятнадцать-двадцать, хотя не могу вспомнить всего, что я тогда сказал или какими словами.

Что я помню – это множество лиц вокруг меня, сосредоточенных, слушающих, смотрящих в безмолвии; мой голос, постоянно норовящий сорваться, от чего приходилось останавливаться, чтобы взять его под контроль; людей, сидящих на полу балкона с просунутыми через балясины ногами, будто болтающихся в пространстве; шум электровентилятора; поток сдерживаемых внутри эмоций – страх, горесть, нервное возбуждение, – поднимающихся и накатывающих на меня, как гигантская волна в океане. И я помню, как подумал: «Вот каково это – пойти на исповедь?»

А потом у меня не осталось слов. Я ещё немного постоял в центре зала. Я смутно осознавал, что кроме вентилятора, не было никаких звуков. Затем я снова сел на пол, и заметил, что девушка, сидящая рядом, плакала в красную бандану. Интересно, почему? Затем несколько человека начали хлопать: один тут, один там, ещё один на балконе. Затем внезапно разразился мощный взрыв аплодисментов, не сбавляющий интенсивности в течение многих минут, как раскаты грома. Было трудно сказать вызвал ли я аплодисменты или что-то из того, что я сказал. У меня закружилась голова.

А потом кто-то встал передо мной на колени, взял меня за плечи и прижал мою голову к своей груди. Пэм. Пэм! Я поднял руки и обнял её.

– Я люблю тебя, Пэм. Люблю тебя. Прошу, не бросай меня.

– Не брошу, Билл, – сказала она. – Я никогда тебя не брошу. Всё будет хорошо. Ты замечательный. Я люблю тебя. – Я поднял голову и посмотрел в её глаза. – Не плачь, – сказала она. – Всё будет хорошо.

Затем она нагнулась вперёд и крепко меня поцеловала. Аплодисменты, которые уже начали стихать, разразились снова, в этот раз сопровождаемые криками одобрения, свистом и улюлюканьем.

19

– Но, Билл, за последние две недели мы почти не виделись! – взмолилась Пэм. – Можем мы хотя бы пару часов уделить себе? Сегодня прекрасный день. Давай прогуляемся вдоль ручья.

Это была правда. После моего первого появления в Тарблс, меня где только не носило. Через несколько минут после моей небольшой речи, меня завалили просьбами приехать туда-то и помочь там-то: раздать листовки рабочим на местном заводе Вестингауза; пикетировать Призывной центр Армии США в Филадельфии; провести беседу со студентами и преподавателями Средней школы Нижнего Провиденса. А когда я не был в разъездах, я находился в Тарблсе, посещая собрание за собранием. Несколько дней Пэм пыталась не отставать от меня, но быстро сдалась.