– Короче, – сказал я, всё ещё трясясь. – Бери это на себя, ладно?

– Зачем? Ты отлично справляешься, – крикнул он. – Просто помни, что сначала нужно отвечать на звонок телеграфа, а дроссели открывать и закрывать – медленно. Продолжай в том же духе. – И он снова уселся на ступеньки.

Час спустя, когда корабль оставил Голден-Гейт далеко позади, направляясь вдоль калифорнийского побережья на север, в Орегон, мы с Роджером сидели в его каюте.

– Блин, я уж думал, что нам хана, – сказал я, глубоко вздохнув. – От «среднего вперёд» к «стоп машина». Уже представил себе, как мы пропарываем один из этих маленьких прибрежных теплоходов.

– Это была обычная смена лоцманов, – рассмеялся Роджер. – Мы всегда меняем лоцманов сразу после Алькатраса. Нужно было предупредить тебя.

– Что это за сирена? – спросил я. – Что я сделал? Вой был такой, будто на секунду все демоны ада вырвались наружу.

– Когда ты открываешь дроссель кормовой турбины, всасывается весь пар из котлов, – объяснил он. – От этого включается сирена, и поэтому я велел тебе снова закрыть его. Без пара ты ничего не можешь сделать. Приходится ждать, пока снова создастся нужное давление. Ты должен помнить, что с дросселями нужно обращаться осторожно. Когда мостик даёт тебе подобную команду – большое изменение в скорости – они не ожидают, что это случится в один миг. Просто не торопись и делай всё медленно. Сегодня ты неплохо справился.

– Ты правда так думаешь?

– Конечно, – ответил он. – Для первого раза. Как только освоишься, всё будет нормально. Если бы я думал, что ты облажаешься, я бы не поставил тебя. В следующий раз всё будет как по маслу.

– Ты серьёзно? Я думал, что знатно обосрался.

– Не. Ты уже лучше половины всех чистильщиков, с которыми я плавал.

– Зачем звонили с мостика? – спросил я. – Хотели знать, что там творится?

– Ага.

– Что ты им сказал?

– Сказал, что всё в порядке, – ухмыльнулся Роджер. – Ну, всё было в порядке. Я с удовольствием понаблюдал, как ты срёшь там кирпичами.

– Ну ты козёл, – сказал я. Роджер рассмеялся. – Спасибо, что разрешил мне это сделать. Это было весело. У тебя будут какие-нибудь проблемы?

– Из-за чего? Мы ни на что не напоролись и ничего не сломали, разве нет?

– Не знаю, – ответил я. – Стармех выглядел злым, как собака. – Мы глянули друг на друга и расхохотались.

– Ничего, переживёт, – наконец сказал Роджер, вытирая слёзы. – Эй, хочешь услышать кое-что интересное?

– Что? – спросил я.

– Прошлым вечером я болтал со стармехом и уж не знаю, как, но разговор зашёл о Вьетнаме. Он служил в ВМФ. Знаешь, что он сказал?

– Если бы я знал, что он сказал, ты бы мне сейчас не рассказывал.

– В общем, он сказал, что получил приказ на отправку, но отказался ехать. Вместо этого ушёл в отставку. После двадцати трёх лет службы. Просто решил завязать вместо того, чтобы поехать во Вьетнам. Даже не верится, а?

– Без шуток? – удивился я, медленно мотая головой. – Он сказал, почему?

– Сказал, что это полная хрень, – ответил Роджер. – Я как раз собирался спросить, что он имеет в виду, когда нас прервал новый второй механик.

– Хм. Двадцать три года и вот так просто ушёл. Интересно, почему.

– Как-нибудь спроси его об этом, – сказал Роджер.

– Может, спрошу. Знаешь, армия там действительно пошла вразнос.

– Что ты имеешь в виду?

– К 69-му уже целые подразделения отказывались воевать, – объяснил я. – Я говорю не только об отрядах и взводах. Я говорю о ротах и батальонах, отказывающихся вступать в контакт. Чёрт возьми, почти все солдаты курили дурь и кололись героином, а то и всё сразу; расхаживали кругом со знаками мира на бронежилетах; отказывались отдавать честь офицерам. Новобранцы взрывали своих слишком ретивых офицеров и старших сержантов – это называлось «фрагментацией», потому что они использовали осколочные гранаты.

– Серьёзно? – недоверчиво спросил Роджер.

– О, да, – сказал я. – Я не шучу. Одна из причин, по которой Король Ричард⁴¹ в конце концов вывел войска, заключалась в том, что генералы сказали ему: он должен их вывести, пока у них осталось хоть что-то, похожее на армию. Я знаю парней, которые служили там в последние годы, и там было всё хреново. Ёпта, чел, да все знали, что война превратилась в абсурд ещё в 1968-ом. Никто не хотел стать последним погибшим за «почётный мир»⁴². Разве можно винить их за это? Ёбаный Никсон на Великой китайской стене…⁴³

В этот момент кто-то постучал в дверь.

– Заходи, – крикнул Роджер. Это был новый второй механик.

– Эрхарт, – сказал он. – Уинстон сказал, что, скорее всего, я найду тебя здесь. Мне нужна твоя помощь в машинном отделении. Нужно там кое-что почистить.

– Хорошо, сейчас спущусь. Этот чел вынесет мне весь мозг, – сказал я Роджеру, когда второй механик ушёл. – Кажется, я ему не нравлюсь. Обращается со мной, как с прислугой, понимаешь?

– Держись, – сказал Роджер. – Не думаю, что он долго протянет. Он ни черта не смыслит в своей работе.

– Что ж, надеюсь они спровадят его раньше, чем он добьёт меня. Увидимся позже.

16

– Прошу прощения, что прерываю концерт, – сказал незнакомый мне студент, – но я должен сделать важное объявление. Сегодня вечером американские солдаты вторглись в нейтральную Камбоджу. – В зале поднялся громкий ропот, сопровождаемый освистанием и шиканьем. – Для тех, кому интересно, в Тарблс будет немедленно созвано собрание для организации движения сопротивления.

Ох, мать твою, подумал я, почему сегодня? Могу я провести хоть один вечер без войны? Я заплатил немалые деньги, чтобы послушать эту группу, и они устроили чертовски хорошее шоу. Я не хотел, чтобы оно заканчивалось – по крайней мере, не таким образом, и уж точно не из-за проклятой войны в десяти тысячах миль отсюда. Я хотел встать и выкрикнуть: «Чёрт бы вас всех побрал! Можно оставить меня в покое?»

Казалось, что от Вьетнама никуда не деться. Ты открывал газету – и там был Дж. Эдгар Гувер⁴⁴, преследующий фанатичных коммунистических агитаторов. Ты включал телевизор – и там был Джон Чанселлор⁴⁵, оглашавший еженедельные цифры потерь, будто приводил бейсбольную сводку. Вьетконг: один ран, три удара, без осечек; Янки: три рана, 519 раненых, 127 убитых. Ты включал радио – и ведущий WDAS вопрошал: «Эй, война ещё не кончилась?» И после восьми месяцев, проведённых в Свортморе, всё ещё продолжался устойчивый поток незнакомцев с их вопросами: «Привет! Я бла-бла-бла…»

Ясно! Ясно. Это была ошибка. Не будет никаких парадов в честь героев, никакой бесплатной выпивки в барах. Я бросил кости на победу и проиграл. Я признаю это, я отступаю, я сдаюсь. Но движение сопротивления? Что, чёрт возьми, эти люди знают о войне и сопротивлении? Люди моложе них сражались против меня насмерть с камнями, палками и самодельными бомбами. Что вы собираетесь делать, детишки, послать цветы в Пентагон?

К тому же, разве Линдона Джонсона не попёрли с поста за его упорство в войне? Разве Ричард Никсон не обещал избавить США от этой «тяжёлой ноши»? Я не хотел верить, что Спиро Агню – с его неистовыми нападками на набобов⁴⁶ – был настоящим голосом Ричарда Никсона. Я не хотел верить, что Джон Стеннис – с его громогласной клятвой не позволить извалять американский флаг в грязи позора и поражения – был настоящим голосом американской политики в Азии. Мне хотелось верить, что война подходит к концу, что скоро она уйдёт и оставит меня в покое, что за этим ужасным кошмаром продолжают существовать нация и правительство, в основе своей всё ещё благодатные, всё ещё честные и достойные веры.

Помимо этого – я просто больше не хотел иметь с этим дело. Я отмотал свой срок на рисовых полях, мангровых болотах и песчаных пустошах. Как бы то ни было – я выжил. Теперь это была проблема кого-то другого. Разве я не заслужил право жить своей жизнью?

Господь всемогущий, я просто пытался исполнить свой долг, как тому учили меня родители, преподаватели и наставники всех мастей. Я сделал то, о чём меня просила моя страна. Сколько ещё мне придётся расплачиваться за это? Бывали моменты, глубокой ночью, наедине с моими мыслями и кошмарами, когда я почти жалел, что тот безымянный безликий ракетчик СВА, который обдал меня волной стальных осколков, не прицелился получше. Как мы потом прикинули, он промахнулся не больше, чем на фут от моей головы, а то и меньше. Сколько уже раз эти несколько дюймов возвращались эхом, насмехаясь надо мной?

Уверен, что никто в Свортморе не осознавал, какое смятение терзало меня. Великий миф о войне гласит, что сражение – это финальное испытание мужественности, и как только мужчина побывал на войне, он посвящался в царство высшей мудрости. Он взобрался на гору и заглянул в бескрайнюю бездну за ней, после чего простые заботы обычных смертных никогда больше не смогут иметь реального значения, затмеваемые отчётливой ясностью борьбы между жизнью и смертью. На западном фронте без перемен. Алый знак доблести⁴⁷.

И несмотря на страстное неприятие моими одноклассниками войны во Вьетнаме, большинство из них, если не все, купились на этот миф с той же готовностью, как любой «синий воротничок» из Южного Бостона. Ещё в октябре, когда никто в Свортморе не знал меня, журналист из «Феникса» написал: «Но обычные проблемы новичков не кажутся ему такими уж трудными. Большая их часть. Потому что Билл Эрхарт провёл тринадцать месяцев во Вьетнаме, и после этого ничто не кажется таким уж трудным». Комитет по отбору комендантов выбрал меня первым в истории учебного заведения второкурсником-комендантом общежития, сославшись на мою зрелость, перспективу и опыт в качестве причин этого беспрецедентного решения. Братья из ДИ, как оказалось, сочли моё выступление перед «национальным экзаменатором», удивительно искусным розыгрышем, полным самообладания, остроумия и добротного юмора.

Я был невозмутимым, прагматичным и собранным. Возможно, чуток странным и немного отрешённым, но разве этого не следовало ожидать от человека, который прошёлся по острию ножа бесконечности и выжил? Молчание раненного зверя ошибочно было принято за молчание мудрости. Степень уважения, оказанного мне моими сверстниками – даже теми, кто, должно быть, испытывал полное отвращение ко всему, что по их мнению я отстаивал – поражала меня. Господи, они ведь даже не знали меня. Они руководствовались только своими заблуждениями и предвзятыми представлениями, почерпнутыми всё из тех же фильмов с Оди Мерфи и биографии Джона Пола Джонса⁴⁸, которые привели меня во Вьетнам.

Ну и что же мне оставалось делать? Стать рекламным щитом? Дать объявление в коллежскую газету? «Эй, ребята, серьезно, я совсем запутался; я ходячая бомба замедленно действия». Чёрт, я был абсолютно рад, что они считали меня «чётким парнем». Даже Пэм, которая уже давно начала ощущать жар от бушующего внутри огня, понятия не имела, чем этот огонь подпитывается, – но я был не в состоянии объяснить ей. Что до остальных, то пусть думают, что хотят. Это не моё дело. Мне и так было чем заняться без того, чтобы ходить по всему кампусу и чесать языком. Мне всё равно, что они думают или делают, лишь бы оставили меня в покое.

Но они не собирались. Теперь они здесь, тащат свою дебильную войну в Клотье-Холл и обламывают мне концерт. Мне хотелось кого-нибудь придушить.

Один из музыкантов подошёл к микрофону.

– Я понимаю, что есть вещи поважнее музыки, – начал он. Я прикусил губу от злости. – Мы не обидимся, если кто-то захочет сейчас пойти на собрание. Но мы проделали немалый путь, чтобы сыграть сегодня вечером, и если кто-то решит остаться, мы будем продолжать играть, пока нас слушают. Сейчас мы сделаем небольшой перерыв, и если кто-нибудь ещё будет здесь, когда мы вернёмся, мы просто продолжим с того места, на котором остановились.

«Хвала всем святым, – подумал я, – хоть у кого-то здесь есть капля здравого смысла; шоу продолжается».

– Билл, у тебя кровь на губе, – сказала Пэм. – Что случилось? – Я дотронулся рукой и увидел кровь.

– Без понятия, – ответил я.

17

– Билл, сегодня днём у них ещё одно собрание в Тарблс, – сказала Пэм, вернувшись с обеда на следующий день.

– Да? И что?

– Думаю, я пойду. – Она сделала паузу. – Не хочешь пойти со мной?

– Нет, – ответил я. Я подошёл к окну и посмотрел в сторону главного входа Студенческого центра Тарблс. Над ступенями висел большой, наспех нарисованный баннер: Протест за Мир.

– Ты не возражаешь, если я пойду? – спросила Пэм.

– Вот не пофиг, – нетерпеливо сказал я. – Делай, что хочешь. Это свободная страна. А у меня дела. – Я сел за стол спиной к Пэм и открыл первую попавшуюся под руку книгу.

– Билл?

– Что?

– Ничего, – ответила она, поцеловав меня в затылок. – Я принесла тебе перекусить. У меня в сумочке.

– Спасибо, – сказал я, не поднимая глаз. – Увидимся.

Протест за мир, подумал я. Ага, конечно. И что хорошего это даст? Затем я подумал о вторжении в Камбоджу: Что? Что, чёрт возьми, хорошего это даст? Хоть что-нибудь?

После объявления, сделанного прошлым вечером, две трети студентов ушли из Клотье. Но братья Оллман, верные своему слову, продолжали играть почти до половины пятого утра для небольшой группы оставшихся. Я был уже слишком уставшим, чтобы о чём-то думать, когда мы с Пэм вернулись к ней в комнату, но проснулся в полдень с мыслью о Камбодже. Она не укладывалась в голове. Зачем? Что они надеялись получить с этого? Как можно прекратить войну, вторгнувшись в ещё одну страну? Я не пошёл на обед – я знал, что весь обеденный зал будет обсуждать вторжение; я не хотел говорить об этом.

День тянулся бесконечно долго. Время от времени я слышал приглушённые возгласы и крики, доносившиеся через открытое окно из Тарблс. Я листал одну книгу за другой, но слова расплывались на страницах, как свежие чернила во время ливня.