– Эй! Эй, Билл! Проснись!

– Что?! – Я резко сел в постели. Майк взял меня за руки чуть выше локтей, прижимая их к бокам. Я тяжело дышал и взмок от пота; у меня колотилось сердце.

– Тебе приснился кошмар, – тихонько произнёс Майк.

– О, Господи, – сказал я, бессильно опустив голову на грудь Майку. Он обнял меня, поглаживая рукой по спине.

– Ты в порядке? – спросил Майк.

– Да, вроде бы. Ух. Где я?

– В Сан-Франциско. У меня, – ответил Майк.

В голове у меня начало проясняться. Мы стояли в доках Окленда. Майк встретил меня у корабля прошлым вечером.

– Да, в порядке. Теперь всё нормально.

– Что было на этот раз? – спросил Майк.

– Помнишь того мальчика, о котором я тебе рассказывал? У которого была граната?

– Ага.

– Вот он, – сказал я, когда Майк отпустил меня. – Знаешь, что интересно? За все эти годы я не припомню, чтобы мне хоть раз приснилось, как я убиваю вооружённых солдат в перестрелке. Снятся всегда те, кого я никогда не наблюдал на субботних сеансах.

– Ну, вряд ли бы Джон Уэйн стал убивать женщин и детей. – Майк рассмеялся.

– И это не удивительно, – сказал я. – Единственная война, в которой он участвовал, разворачивалась в Голливуде. Другое дело – Оди Мерфи. Ты знал, что он был самым награждённым солдатом во Второй мировой? Блин, он должно быть повидал всякой дичи. А потом вернулся и провёл жизнь, снимая «сквозь-ад-во-славу», «это-был-высочайший-опыт-в-моей-жизни» и «вам-стоит-попробовать-парни» фильмы. Что заставляет человека вот так торговать правдой?

– Деньги, я полагаю, – сказал Майк, мотая головой. – Не знаю. Может, это и был высочайший опыт в его жизни.

– Да, может быть, – сказал я. – Я знал одного парня – разведчика по имени Тёрстон, из Кентукки. Как-то раз он мне сказал: «Это, блин, не что иное, как старая добрая охота на белок, только белки покрупнее». Его убили в Хюэ-Сити. Но я никогда не чувствовал особого сожаления из-за этого. Не то, чтобы я хотел его смерти, ничего такого, понимаешь? Я просто думаю, для него действительно не было никакой разницы между белками и людьми. Страшно подумать, сколько таких разгуливают на свободе.

– Ага, – рассмеялся Майк. – И половина из них – в Вашингтоне.

– Только половина? – сказал я. – Не думаю, что среди них есть хоть один, кому есть дело до кого-то, кроме себя. Правда, справедливость и американский путь означают нехилые дивиденды, выгодные правительственные контракты, частные школы для детей и нахуй всех и каждого, кто не вписывается в их круг. Знаешь, не удивительно, что Арчи Дэйвисон свихнулся. Представь, что предприняли бы такие парни, как Томас Пэйн, если бы увидели, что сделали с их революцией⁴⁰. Что же мешает нам свихнуться, Майк? Это здравый смысл или простая трусость?

– Не знаю, – ответил Майк. – Но я знаю, что Линн Маркус и Национальное собрание трудовых комитетов – точно не ответ. Давай, поднимайся, пора выдвигаться.

Но я размышлял дальше.

– Знаешь, – сказал я, – я всегда пытался убедить себя, что мальчик не совсем понимал, что делает. Чёрт возьми, он был всего лишь ребёнком. Я всегда твержу себе, что какой-то парень в соседнем квартале дал ему гранату и сказал: «Держи, отдай это Джи-Ай Джо, а он даст тебе конфет». Но мне правда интересно. Может, уже в этом возрасте ребёнок знал, что такое ненависть к американцам. И это одна из худших вещей во всем этом – я-то никогда не испытывал ненависти к этим людям. Я пытался, но как-то не выходило. Даже после того, как я пробыл там некоторое время – особенно после того, как я пробыл там некоторое время. Просто было какое-то безвольное чувство, что вьетнамцы вовсе не враги. Никто из них. Даже ВК или СВА. Так и оказалось. Но я был их врагом. Ох, чел, если бы у меня был шанс прожить жизнь заново.

– Ну, ещё не всё потеряно, приятель, – сказал Майк. – И если ты не хочешь потерять работу, давай собирайся. Уже почти девять.

Я спустил ноги с кровати и неуверенно встал.

– Вчера мы выпили всю бутылку?

– Да, – ухмыльнулся Майк.

– Ох. Пора бы завязывать с этим. Пахнет беконом?

– Ага. Кофе тоже готов. Будешь яйца?

– У нас есть время?

– Да, – ответил Майк, – но у нас нет лишнего времени. Шевелись.

Через тридцать три минуты мы уже направлялись в сторону оклендских доков.

– Слышал что-нибудь о Дениз Сойер? – спросил Майк.

– Нет. Перестройся, – сказал я. – Вон съезд на мост. Что по времени?

– В обрез, – сказал Майк, глядя на часы, – но мы успеем.

– Нет, я не слышал о Сойер и не собираюсь. Знаешь, чел, это, наверное, прозвучит странно, но иногда мне кажется, то, что я делал во Вьетнаме, оставило на мне печать… ну, как будто что-то внутри надломилось и уже никогда не будет прежним. Будто я запятнал себя и никогда не смогу отмыться.

– Чушь какая-то, – фыркнул Майк.

– Знаю, – сказал я. – Но у меня нет других объяснений.

– Чего?

– Ну, невозможности найти женщину, которая действительно будет любить меня, которая будет готова принять настоящего меня, с недостатками и всем прочим.

– У тебя их было навалом, чел.

– Об этом я и говорю, – ответил я. – У меня никогда не было проблем с женщинами. Но где они сейчас? Как только они начинают понимать, что находится под поверхностью, – вуаля! Их и след простыл. Вот так. Как только я начинаю думать: «Может быть, в этот раз получится». Если бы я верил в Бога, то решил бы, что это какое-то божье возмездие за все убийства и увечья.

– Не говори так.

– Неужели я не могу даже обсудить это с тобой? – сказал я. – Я годами ношу этот груз внутри себя, и никого нет рядом, чтобы поговорить.

– Эй, прекрати, – сказал Майк, перекидывая руку через сиденье и тормоша меня. – Разумеется, ты можешь поговорить со мной. Тут и думать нечего. Просто мне не нравится видеть тебя таким подавленным, вот и всё.

– Хотел бы я быть другим, – сказал я. – Просто, это причиняет боль. Всё время. Постоянно. Прошло уже семь лет. Я поехал во Вьетнам, а вернулся на Марс. «Эрхарт Земле, Эрхарт Земле, приём». Но никто не отвечает. Ничего, кроме статических шумов.

– Я знаю, – сказал Майк. – Понимаю, что это немного не то, но порой я чувствую то же самое. Не обязательно ехать во Вьетнам, чтобы обжечься.

– Пожалуй, да.

– У тебя всё образуется. Просто пережди.

– Думаешь, этого достаточно, а?

– Ну. Для начала. Мы на месте, – сказал Майк, поворачивая ко входу в док «АРКО».

– Ёперный театр! – выкрикнул я. – Быстрее! Они уже отдают концы. – Мы подкатили прямо к кораблю, я высунул голову в окно и заорал: – Эй, Джон! Джейк! Стойте! Оставьте трап!

Когда Майк затормозил, я выскочил из машины, подбежал к водительской двери и просунул голову в окно.

– Спасибо, Майк, – сказал я, наклоняясь и целуя его в щёку.

– Дай знать, когда вернёшься, ладно? – сказал Майк.

– Да, конечно, увидимся.

– Береги себя.

– Ты тоже, Майк.

Я взбежал по трапу и оказался на палубе.

– Припозднился, Эрхарт? – сказал первый помощник.

– Главное, что успел, да? – рассмеялся я. Я прошёл по палубе и перегнулся через леер прямо над Майком. Теперь он стоял возле машины, оглядывая корабль от носа до кормы.

– И ты правда живёшь на этой штуковине? – крикнул он.

– Да, – крикнул я в ответ. – Не дурная, а?

Два буксира загудели и затрубили, занимая позиции, готовясь оттянуть огромный корабль от причала. Матросы в спешке ходили взад и вперёд, сматывая тяжёлые тросы и проверяя швартовы между буксирами и «Индевором». Паровой свисток издал оглушительный сигнал, затем ещё один. Буксиры ответили. Я ещё раз помахал Майку, потом вернулся на корму и спустился внутрь.

Роджер стоял на посту управления, когда я вошёл в машинное отделение. Из-за шума он заметил меня только, когда я спустился до самого низа и встал рядом с ним. Он слегка вздрогнул, когда я хлопнул его по плечу.

– Мать твою за ногу, не делай так, – крикнул он мне в ухо. – У меня чуть сердце не выскочило. Откуда ты взялся?

– Я только что приехал, – крикнул я в ответ.

– Хорошо провёл время?

– Да.

– Перепихнулся?

– Хрен там, – сказал я, скорчив гримасу. – Мы поехали к Майку и проболтали всю ночь. Он бы тебе понравился.

– Что? – крикнул Роджер. Вести разговор в машинном отделении было почти невозможно.

– Говорю, перепиха не было, – крикнул я, наклонившись к уху Роджера.

– Может, в следующий раз, – пожал он плечами. – Не хочешь попробовать? Он показал в сторону паровых дросселей и панели управления.

– Ты серьезно?

– Конечно! Ты ведь достаточно наблюдал за тем, как я это делаю, разве нет?

– Ну, да, типа того.

– Ну давай, попробуй.

– Что мне делать? – взволнованно спросил я.

– Делай, как я тебе показывал, – крикнул он. – Смотри на телеграф и давай мостику то, что попросят, – вот и всё.

Я подошёл к дросселям, двум маленьким вентилям, похожим на штурвальное колесо старинного парусного судна, с ручками, выходящими за пределы кольца, но сделанным из меди и всего лишь восемь дюймов в диаметре. Один из них управлял носовой турбиной, а другой, поменьше, кормовой. Между ними находился телеграф, соединяющий машинное отделение с корабельным мостиком и вахтенными помощниками капитана. Телеграф представлял собой огромную круговую шкалу с рукояткой, как в кино. На шкале было отмечено несколько положений работы двигателя от «полный вперёд» через «стоп машина» до «полный назад». На мостике находилось аналогичное устройство. Когда мостику требовалась определённая скорость, кто-нибудь там, наверху, передвигал рукоятку в нужное положение. Одновременно внизу, в машинном отделении, маленькая красная стрелка передвигалась на скорость, определённую мостиком, раздавался сигнал звонка, и если ты менял не только скорость, но и направление тяги – с «вперёд» до «назад» и наоборот – загорался красный свет. Как только машинное отделение получало команду с мостика, нужно было передвинуть рукоятку в заданное положение, согласно красной стрелке. В то же время красная стрелка телеграфа на мостике перемещалась на ту же позицию, сообщая мостику, что в машинном отделении получили и поняли команду, и приступили к её выполнению. Вокруг дросселей и шкалы телеграфа располагался ошеломляющий набор из сотен циферблатов и датчиков, регистрирующих всё – от давления в котле до оборотов турбины в минуту.

Разумеется, ты не управлял кораблём из машинного отделения. Это делали люди на мостике. Глубоко в брюхе корабля не было ни окон, ни иллюминаторов. Ты понятия не имел, куда держишь курс или для чего выполняешь команду. Всё, что ты мог, это дать тягу – вперёд или назад – и надеяться, что парни на мостике знают, куда плывут. И какую тягу дают двигатели: достаточную, чтобы разогнать до двадцати миль в час под завязку накачанный нефтью танкер размером более двух футбольных полей. Настоящий ураган. Будто несёшься сломя голову по джунглям на стальном слоне.

Когда раздался маневровый звонок, я чуть не выпрыгнул из штанов. Я обеими руками вцепился в ближний дроссель и посмотрел через плечо на Роджера. Он сидел на ступеньке в заднем конце платформы между двумя турбинами. Я начал открывать дроссель, но он отмахнулся и показал на телеграф. Ах да, нужно было свериться с мостиком. Я уже забыл об этом. Я взялся за рукоятку и медленно потянул на уровень красной стрелки. Роджер жестикулировал обеими руками, будто он сам крутил дроссель – мол, открывай не спеша.

Я дал дросселю четверть оборота, наблюдая, как стрелка датчика оборотов поползла вверх, когда турбина начала вращаться. Я ещё немного приоткрыл дроссель. Стрелка поднялась ещё выше, турбина загудела, заскрежетали редукторы, длинный толстый гребной вал начал вращаться. Корабль пришёл в движение. Это было страшно и волнующе. Эй, на палубе, капитан Блай! Разрази меня гром! Это была огромная ревущая плавучая электростанция – и я управлял ею. Сушите вёсла, господа!

Я подпрыгнул до потолка, когда снова раздался звонок: средний вперёд. Увеличить тягу! Увеличить тягу! Подкиньте угля, парни! Я перевёл ручку телеграфа на «средний вперёд», потом открыл заслонку дросселя. Я обливался потом и мёртвой хваткой держался за вентиль, будто боялся, что если отпущу его, то провалюсь в бесконечную бездну. У Роджера всё получалось так просто, подумал я, одновременно пытаясь уследить за давлением в котле, уровнем воды в котле, оборотами турбины и скоростью корабля, не считая сотни других датчиков, которые мне вообще ни о чём не говорили.

Должно быть, мы уже освободились от буксиров, подумал я, и идём где-то посреди залива, на пути к открытому морю. Возможно, проплываем мимо Алькатраса.

Резкий звон маневрового звонка заставил меня вздрогнуть. Горел красный свет! Я посмотрел на телеграф: красная игла показывала «стоп машина». Стоп машина? Господи Иисусе, мы сейчас столкнёмся с другим судном! Мы сейчас сядем на мель! Как остановить эту хреновину?

Я поднатужился, крутанул вентиль носового дросселя и мгновенно остановил переднюю турбину. Затем протянул руку и широко раскрыл кормовой дроссель турбины. Передо мной вспыхнули ещё два огня и завыла сирена. Сирена? Мать твою! Что на хрен происходит? Рядом со мной появился Роджер, переведя рукоятку телеграфа на остановку. «Глуши кормовую турбину!», – крикнул он. Позвонили с мостика. Роджер ответил. Я не слышал, что он сказал. Он пожал плечами и повесил трубку. Сирена вырубилась. «Открой снова кормовой дроссель, – крикнул он мне в ухо. – Не спеша. Потихоньку. Следи за показателем узлов. Как дойдёт до нуля – снова закрой».

Он снова сел на ступеньки. Меня трясло как ненормального. Господи, что, чёрт возьми, произошло? Откуда-то послышался приглушённый стук. Что ещё? Я нервно огляделся по сторонам. Затем посмотрел наверх. Высоко над нами старший механик колотил по перилам огромным гаечным ключом. Я думал, он собирается бросить его в меня. Он выглядел рассерженным. Должно быть, он проклинал меня, но там, где мы стояли, стука почти не было слышно, а его голос заглушался грохотом двигателей. Но было совершенно ясно: он хотел знать, какого дьявола чистильщик делает на дросселях. Всё ещё сидя, Роджер беспечно ухмыльнулся и показал серию жестов, которые явно означали: не переживай шеф, всё под контролем. Стармех вскинул руки, всё ещё сжимая в одной гаечный ключ, покачал головой и скрылся из поля зрения. Я жестом подозвал Роджера к себе.