Я вышел из бункера, прислонился к стене из мешков с песком и меня вырвало.

14

– Всё, что тебе нужно, это ответить на пару вопросов, – улыбнулся Барт; его раздражение явно росло. – Это не так уж сложно. Такая традиция, вот и всё.

– Ну, а я не буду этого делать, вот и всё, – ответил я. – Я уже сыт этим по горло. Не хочу видеть людей, которые из кожи вон лезут, чтобы достать меня.

– Хватит, Билл! Никто не хочет тебя достать.

– Забудь об этом, – сказал я. – Извини, но я пас.

Барт почесал голову и тяжело опустился в кресло.

– Что с тобой, Билл? – спросил он. – Я не понимаю.

– А что со мной? – сказал я. Я и сам не знал, откуда взялось это стойкое чувство отвращения – смесь неприятия, страха, возмущения и злости. Всё, что я знал, – я не собирался падать на колени перед каким-то национальным экзаменатором или кем-то ещё.

В январе, в начале весеннего семестра, в основном по настоянию Барта я вступил в братство Дельта-Ипсилон. За исключением Майка Морриса, братьев Кауфман и ещё пары людей, я никого там не знал.

На самом деле моё решение было продиктована не в последнюю очередь упрямством. Когда я впервые сказал Пэм, что собираюсь в ДИ, она была потрясена. А Фэй Миллс отреагировала даже похлеще.

– Ты хочешь вступить в ДИ? – выпалила она в полном недоумении. – Ох, Билл, они просто кучка тупых быдланов!

– Барт в ДИ, – заметил я. – Разве с ним что-то не так? Многих ли членов ДИ ты по-настоящему знаешь?

– Ну, я просто никогда не думала, что ты тоже захочешь вступить в ДИ, – ответила она, пропустив мой вопрос мимо ушей; её лицо исказилось, будто она почувствовала неприятный запах.

– Почему нет?

– Я просто думала, что у вас совсем мало общего, – ответила Фэй. – Они там такие… – Она замолчала, подбирая нужное слово. – … незрелые.

– Вот так сразу весь и изменюсь после вступления в ДИ? – огрызнулся я. – Такого ты мнения обо мне? Не очень-то высокого, да?

– Фэй этого не говорила, Билл, – сказала Пэм.

– А о чём она тогда, а?

– Ты же знаешь, какая репутация у ДИ, – ответила Фэй. – Я просто не хочу, чтобы ты связывался с ними, вот и всё.

– Репутация? О, да, я знаю кое-что о репутации. Кто-нибудь называл тебя «убийцей детей»? Люди, которые ни черта обо мне не знают, думают, что и так уже всё поняли. Тебе бы понравилось, Фэй, если бы люди записали тебя в избалованные принцессы?

– Это другое! – почти выкрикнула Фэй, тут же покраснев.

– А в чём, собственно, разница? Этот – морпех, этот из ДИ, эта – принцесска. Суждение по стереотипам – разница видна только если ты в роли жертвы. Я больше не хочу ничего слышать о репутации, дамы; она ничего не значит.

Вот так я и присягнул на верность ДИ. И всю зиму и весну вторничными вечерами ходил на собрания, сидя в уголке комнаты в зелёной полевой куртке и попивая «Бунс Фарм» из бумажного пакета, пока братья воспевали: «Где бы вам не повстречались две реки, сходящиеся к морю, / там вы найдёте «Дельту», написанную так отчётливо, как только можно…» Всё это казалось ниже меня, и я никогда не чувствовал себя комфортно.

Хуже всего были собрания новичков. Все потенциальные новые члены – восемнадцатилетние, за исключением меня – собирались раз в неделю для изучения истории и обычаев братства. Прежде чем стать членом, нужно было сдать устный экзамен у национального экзаменатора ДИ. Именно это испытание стало для меня последним камнем преткновения, о котором мы с Бартом спорили.

– Послушай, Барт, – пытался я объяснить, – мне не нужны никакие допросы. Я не хочу, чтобы со мной обращались как с военнопленным. Хотите принять меня в братство – ради бога. Но я не собираюсь целовать за это чью-то задницу, особенно какого-то национального экзаменатора, который не имеет никакого отношения к Свортмору; которого я никогда не видел и никогда больше не увижу.

– Не нужно никого целовать в задницу, Билл, – настаивал Барт.

– Всё верно – я и не буду.

– Господи, – вздохнул он.

– Слушай, Барт, мне всё равно кажется, что братство – это не для меня.

– Ты же хорошо проводил время, занимаясь синхронным плаванием, разве нет?

– Ну, да, пожалуй.

– Ты хорошо проводил время с командой по плаванию, так?

– Ну, да.

– И ты получил куртку с буквой – как я тебе и обещал! Когда ты уже начнёшь доверять мне? Ты очень нравишься парням. Они нуждаются в тебе.

– Блин, я почти никого из них не знаю, Барт. И они уж точно не знают меня.

– Ты даже не пытался узнать их, Билл.

– Да, но даже если попытаюсь, вряд ли они мне понравятся. Посмотри, что сделал этот мудак Полсон. В любом случае, всё это не имеет значения. Я к тому, что не собираюсь заниматься всякой херней с этим национальным экзаменатором. – В голове я представлял это так: самоволка из тренировочного лагеря Кэмп-Пенделтон – но ради чего? Чтобы просто вступить в дурацкое братство?

Барт медленно потёр подбородок.

– Эрхарт, – сказал он. – Поведаю тебе один секрет, но если ты разболтаешь, клянусь, я тебя прикончу.

– Ну?

– Нет никакого национального экзаменатора.

– Что?

– Это мистификация, – ухмыльнулся Барт. – Мы его выдумали. Каждый год чувак по имени Оскар Беннет играет роль национального экзаменатора. Он в ДИ с пятидесятых годов. Мы разыгрываем весь этот спектакль, а он задаёт кучу глупых вопросов, которые не имеют никакого отношения к тому, что написано в книге новичков. Это просто розыгрыш, вот и всё. Такой шутливый способ рассказать парням о братстве и немного повеселиться.

– Повеселиться? Хочешь сказать, что новички терпели всё это последние три месяца шутки ради?

– Вот именно, – сказал Барт, ухмыляясь от уха до уха.

– Ну и отстой, чел!

– Ой, хватит важничать, Билл. Это никому не вредит. В следующем году, когда ты будешь по другую сторону, это покажется тебе самой уморительной штукой в твоей жизни.

– Хрен там.

– Эй, подумай над этим, – сказал Барт более серьёзно. – Мы тут не занимаемся дедовщиной. У нас нет «адской недели». Мы не заставляем новичков бегать ночью по дорогам с повязкой на глазах. Это единственный взнос, который ты должен заплатить. Всё очень скромно, если поменьше думать об этом.

– Ну, может быть. Просто мне это кажется как-то по-детски.

– Ёлки-палки, почему мне всегда приходится заставлять тебя веселиться? Расслабься, ладно?

– Ты правда хочешь, чтобы я присоединился?

– Да.

– Блин.

– Ты это сделаешь?

– Да, ладно, – медленно произнёс я. – Пожалуй.

– Вот так-то лучше, – улыбнулся Барт. – А теперь послушай: я не шутил на счёт экзаменатора – никому ни слова. Никому. Если кто-нибудь узнает, что я рассказал тебе, меня распнут. Это наш единственный прикол над новичками, так что не испорти его.

– Не переживай, – сказал я. – Не испорчу.

– Ты, вероятно, первый новичок в ДИ, кто узнал об этом.

– Не переживай, не переживай, я никому не скажу.

– Ладно, – ответил Барт. – Будь здесь завтра в семь вечера. Новички должны пойти в дом вместе со своими Старшими Братьями. Сможешь достать пальто и галстук?

– Да, думаю, смогу, – ответил я. – Но не вижу в этом смысла.

– О, нет, – засмеялся Барт. – Только не начинай. Проваливай уже отсюда и возвращайся завтра вечером.

– Не гони, – сказал я. – Мне надо кое-что у тебя спросить.

– Что ещё?

– Успокойся, это не о ДИ. В следующем году я подаю заявление на коменданта общежития и мне нужен третьекурсник или выпускник, чтобы поручиться за меня в приёмной комиссии.

– Но ты будешь только второкурсником.

– И что? – ответил я. – Мне будет двадцать два. Блин, чел, я получил три планки раньше, чем большинство новичков здесь приступили к занятиям. Я управлял казармой на пятьдесят человек. Уж как-нибудь услежу за порядком в общежитии. Как бы то ни было, я спросил декана Брэдли, и он сказал, что я могу подать заявление. Если меня выберут, то не придётся платить за комнату. Ну что?

– Конечно, – сказал Барт.

– Спасибо! Увидимся завтра вечером.

– У меня есть небольшой сюрприз для экзаменатора, – ухмыльнулся я, когда мы с Бартом шли к дому ДИ следующим вечером.

– Да, и какой? – спросил Барт.

– Вот, – ответил я, доставая из кармана водяной пистолет. – В нём бургундское вино.

– Нельзя, Билл, – вдруг встревожился Барт.

– Почему?

– Брось, если ты воспользуешься им, то люди поймут, что тебя предупредили.

– И что? Они не узнают, кто проболтался.

– Ну хватит, Билл. Ты можешь без выкрутасов хотя бы один вечер? Я сильно подставился, рассказав тебе. Не подведи меня. Дай сюда. Прошу тебя.

– Почему это только вам можно веселиться? – пожаловался я, но всё же протянул ему пистолет. Когда мы зашли в дом, Барт оставил меня в игровой комнате вместе с другими новичками, а сам поднялся в комнату для собраний. Остальные новички сидели и лихорадочно листали свои книги, стараясь впитать тот последний кусочек знаний, который мог отделить прохождение экзамена от провала. Я сидел в углу один, забавляясь их явным беспокойством.

Одного за другим новичков начали вызывать. Напряжение, и без того немалое, заметно возрастало по мере того, как один возвращался, а другой уходил. Остальные новички окружали вернувшегося и засыпали его вопросами: «Было тяжело? Что он спрашивал? Ты прошёл?» И виновник всеобщего внимания отвечал: «Господи, это было жёстко! Не думаю, что я прошёл. Они велели идти назад и ждать». Я почувствовал, как во мне снова невольно поднимается гнев. Мне не нравилась затея, что кучка почти незнакомых людей будет потешаться надо мной. Я уже готов был уйти, когда меня вызвали.

Когда я вошёл в комнату для собраний, там было совершенно темно, если не считать двух свечей, горящих на столе на другом конце комнаты. Вдоль всех стен сидели братья в пальто и галстуках, оставив пустое пространство в центре. За массивным деревянным столом восседал национальный экзаменатор, одетый в чёрный балахон; две свечи освещали его лицо.

– Присягнувший Эрхарт, – зловещим тоном произнёс экзаменатор, – пройди вперёд.

Мне не нравилась атмосфера. Мне не нравилось быть неким подобием подопытной крысы. Я неуклюже подошёл к столу и встал по стойке «смирно».

– Присягнувший Эрхарт, – тем же тоном произнёс экзаменатор, – ты желаешь примкнуть к священному и благородному ордену братства Дельта-Ипсилон. Это так?

– Да, сэр, – ответил я, едва сдерживая гнев. Нет, мне это совсем не нравилось. Козлы. Я пожалел, что отдал водяной пистолет. Вот это был бы номер. Какого хрена они выставляют меня объектом своих детских приколов? Я пошёл ва-банк, когда эти ребятишки взяли отсрочку по учёбе и разменивались по мелочам.

– Ты полностью осознаёшь всю серьёзность ответственности и обязательств, которые хочешь взять на себя? – спросил экзаменатор.

Серьёзность, подумал я. Ах вы сраные ублюдки! Как вы смеете говорить мне об ответственности и обязательствах? Я расскажу вам о серьёзности, тупые вы уёбки. Родденбери разорвало на куски, как тряпичную куклу. Басински убили в его последний день во Вьетнаме. Роу захлебнулся собственной кровью. Амагасу оторвало руку по локоть. Я не хотел там находиться, но деваться было некуда. Моё сознание металось из стороны в сторону, пытаясь что-нибудь придумать, чтобы остановить этих людей. Мне казалось, я взорвусь в любую секунду.

– Согласно положениям Женевской конвенции о военнопленных, – выпалил я, – я могу сообщить вам только своё имя, звание, род войск, дату рождения и служебный номер. – В ту же минуту я пожалел о своих словах, но уже не мог вернуть их назад.

– В чём значимость треугольного бобра? – спросил экзаменатор.

Меня уже было не остановить:

– Моё имя – Эрхарт У. Д., сержант Корпуса морской пехоты США, тридцатое сентября 1948 года, 2279361. – Я не мог сказать ничего другого. Я чувствовал, как моё лицо горит огнём от смущения, а лоб покрылся испариной.

– В чём значимость бородатого моллюска? – спросил экзаменатор.

– Моё имя – Эрхарт У. Д., сержант Корпуса морской пехоты США, 09.30.48, 2279361, – сказал я деревянным голосом. Боже, о Боже, ты выставляешь себя дураком! Что я тут забыл? Я не хочу быть в ДИ. Идите в жопу со своим сраным братством! Вам что-то не понятно? Оставьте меня в покое проклятые ублюдки! Оставьте меня!

– Каково первое правило…

– Эрхарт У. Д., – выкрикнул я. – Сержант морской пехоты США…

Вдруг моё лицо стало влажным – экзаменатор держал мой водяной пистолет, направив на меня и выпуская струю за струёй бургундского вина мне в глаза. Барт! Ты предатель! Зажёгся свет, братья издавали восторженные крики, смеялись и хлопали меня по спине. Оскар Беннет тряс мою руку, братья столпились вокруг меня, толкали и хлопали по спине; я ненавидел их всех, ненавидел себя за то, что выглядел дураком; я пытался смеяться, пытался притвориться, будто всё это одна большая хохма; я едва мог дышать, я задыхался, задыхался.

Каким-то образом мне удалось устоять на ногах, не грохнувшись, пока шумиха наконец не утихла, и я смог покинуть комнату для собраний, не пытаясь вылететь оттуда пулей. Я неуклюже спустился вниз по лестнице, быстро просеменил мимо других присягнувших, не проронив ни слова, и растворился в прохладной ночи.

15

На рынке было людно, покупатели и продавцы с товарами заполонили центральную улицу Хойана. Сондерс с трудом ведёт джип сквозь море чужих лиц, громко болтающих и щебечущих на своём странном языке, ни слова из которого мы не понимаем. Я нервничаю от такого близкого контакта, от этой давки. Я проверяю винтовку – не забыл ли дослать патрон в патронник и снять с предохранителя. Люди так близко, что я могу протянуть руку и дотронуться до их конических соломенных шляп или треснуть по голове прикладом. Они, кажется, не замечают нас. Только ценой невероятного усилия нам удаётся оттеснить людей в сторону и продвинуться вперёд. Это паранойя или они намеренно пытаются помешать нам? Никогда не знаешь, что в головах у этих людей. У стариков с длинными жидкими бородёнками. У старух с чёрными зубами и глубокими морщинами. У детей с немытыми ушами, вокруг которых роятся мухи. Все они – непроницаемы. И нет ни одного молодого человека. Никогда. Где сыновья и братья этих людей? Мне хочется крикнуть Сондерсу: «Езжай вперёд! Газуй! Дави этих ублюдков, если они не хотят подвинуться!» Ради этого я прибыл сюда? Зачем я здесь? Раньше у меня была причина – вот она, буквально лежит в кармане, – но я утратил её, она пропала; она где-то там, на рынке, затерялась среди моря чужих лиц; я не могу отыскать её и от этого мне больно. Тот ребёнок – эй! У того ребёнка граната! «Джимми, Джимми! У ребёнка граната! Дави его!» Одним прикосновением пальца, едва заметным усилием, дюжина пуль из неумолимой 5,56-миллиметровой винтовки отбрасывают мальчика назад в толпу, его руки и ноги болтаются, как у тряпичной куклы, граната выкатывается из его руки, как яйцо, готовое разбиться. И вот мы проезжаем мимо, пригибаемся, вздрагиваем и ждём, а потом раздаётся взрыв и воздух наполняется криками раненых и умирающих…