Всё пошло не так с самого начала. Когда мы загружали машину Полсона, он сказал, что нужно будет заехать в Университет Пенсильвании за его сестрой и её подругой. Поэтому всю дорогу до Флориды мы ехали впятером, а вся наша поклажа была втиснута в багажник «Вольво». Внутри было не развернуться, не говоря о том, чтобы поспать. Мы приехали уставшие и раздражённые.

Не успели мы разбить лагерь в конце красивого островка возле Сарасоты, как Полсон тут же смылся в город к своей даме сердца. И вернулся поздним вечером только для того, чтобы сказать, что его подружка не хочет тусоваться под открытым небом, поэтому он не останется. Затем он сел в свою машину и укатил, бросив нас на произвол судьбы.

Когда мы проснулись на следующее утро, шёл сильный дождь. Палатка протекла. Как и брезент над вещами и едой. Мы затащили всё, что смогли, в палатку, а потом сидели ждали Перри, чтобы он спас нас от дождя. Шёл час за часом. На улице было слишком сыро, чтобы разводить огонь. Мы пообедали холодными консервами. Немного поиграли в карты, но много ли могут двое человек наиграть в кункен?³⁷ Мы пытались погулять, но на улице было сыро, холодно и паршиво. Мы поужинали холодными консервами. Подействовали друг другу на нервы. Поспорили. Хотели заняться любовью, но Пэм подхватила вагинальную инфекцию. Мы ещё немного поспорили. Пэм всё допытывалась, почему Полсон так поступил, будто это я был во всём виноват. Что я мог ответить? Я едва знал этого парня. Он казался вполне нормальным во время плавательного сезона. Откуда мне было знать, что он нас кинет?

Дождь лил три дня. Полсон так и не вернулся, а у нас не было ни машины, ни возможности связаться с ним. На четвёртый день выглянуло солнце. Наконец мы смогли раздеться, поваляться на пляже и поплавать, но позже в то утро прямо на пляже возле нас обосновалась группа школьников, которые громко веселились до конца дня, не оставив нам никакого уединения.

Ночью снова пошёл дождь. Я проснулся от громкого плеска воды. Взял фонарик и вышел на улицу проверить. Господи! Весь конец острова смыло штормом, и морская вода глубиной в фут хлестала деревья в пяти шагах от палатки. Остров уходил под воду!

– Пэм, мы должны перенести лагерь! – взволнованно крикнул я, заскочив обратно в палатку. – Ну же, вставай, нужно сваливать отсюда.

Пэм что-то пробормотала и перевернулась на другой бок.

– Подъём! – скомандовал я, хватаясь за край спальника и спихивая Пэм на землю.

– Ай! – воскликнула Пэм. – Что тебе надо? – Она всё ещё была в полусонном состоянии.

– Не спорь! – гаркнул я. – Поднимайся и помоги мне.

– Не сходи с ума, – сердито сказала Пэм.

– Хочешь, чтобы тебя смыло в океан? Иди и сама посмотри. Нужно уходить. Давай же, помоги мне! Или я тебя сейчас вытряхну к чёртовой матери.

Мы собрали вещи в темноте и под дождём, и перенесли их на двести ярдов дальше по пляжу. За всё время Пэм не произнесла ни слова. Через час, когда миссия была выполнена, она забралась в свой спальник и отвернулась от меня.

– Ну, хватит, Пэм, – сказал я. – Ну прости. Нужно было сматывать удочки. Там было опасно оставаться. Пока мы лежали, шторм смыл не меньше сорока ярдов пляжа.

– Почему ты так обращаешься со мной? – почти со слезами спросила Пэм.

– Как так?

– Сказал, что вытряхнешь. Спихнул меня на землю. Ведёшь себя так… так, будто я тебе безразлична.

– Ох, ну Пэм, не нужно драматизировать. Ты знаешь, что ты мне не безразлична. Просто я иногда психую.

– Иногда мне кажется, ты правда псих.

– Что это ещё на хрен за намёки? – гаркнул я.

– Послушай себя, Билл, – сказала она. – Именно об этом я и говорю. Этот твой тон – он пугающий. Я просто пытаюсь поговорить с тобой, а ты злишься и пугаешь меня. Почему?

– Это что, допрос с пристрастием?

– Я серьёзно, Билл. Я не понимаю, как ты можешь быть в один момент нежным и любящим, а через минуту – злым и пугающим. Срываешься из-за самой глупой мелочи.

– По-твоему, это глупо, что я не хочу, чтобы нас смыло в море посреди ночи?

– Не обязательно было выкидывать меня из спальника. Почему ты грозил мне? Это будоражит тебя? Большой крутой морпех. Как ты можешь так обращаться с тем, кого должен любить?

– Ой, конечно, сейчас ты будешь утверждать, что я не люблю тебя. Господи, нужно бросить тебя здесь одну.

Пэм разрыдалась.

– О, Боже! – всхлипнула она. – Кто ты? Что ты за человек такой?

– Эй, чёрт возьми, – выпалил я, – это ты начала наседать на меня, забыла? Ты хотела жениться! Это была не моя идея. Я просил тебя придержать коней, но нет, ты уже всё себе представила, как в сказках. Ты не можешь просто с кем-то трахаться ради удовольствия – твоя мать настолько внушила тебе чувство вины, что ты сперва должна полюбить кого-то на веки вечные, прежде чем трахаться с ним. Боже, Пэм, твой бывший – ты отсасывала ему, он отлизывал тебе, ты даже давала в задницу! И всё ещё талдычишь мне, что была девственницей! И сама в это веришь! Попахивает каким-то извращением. И ты спрашиваешь меня, что я за человек?

– Я ненавижу тебя, – процедила сквозь зубы Пэм. А потом выкрикнула: – Я ненавижу тебя! Ненавижу тебя! Оставь мня в покое!

– Да и хер с тобой! – выпалил я.

Остаток ночи я просидел на пляже под дождём, курил сигарету за сигаретой и слушал, как Пэм плачет. Боже, ну и бред, подумал я: если бы не лило как из ведра; если бы Полсон не кинул нас. Я злился, стыдился и чувствовал себя обманутым. Я не хотел думать о том, что сказала Пэм. Что за человек способен на групповой трах голодающей беженки посреди войны? Что за человек способен стрелять по старикам и старухам за… за что? Чего ради? Что на хрен случилось со мной там? Я не хотел сидеть посреди пляжа во Флориде наедине со своими мыслями, но у меня не было выхода. Боже, подумал я, неужели вся моя блядская жизнь будет такой? Когда уже наступит перелом? И это мой мир? И об этом я грезил? Когда я уже проснусь?

Несколько часов спустя, во влажном сером свете раннего утра, я залез обратно в палатку и склонился над Пэм. Я понял, что она не спит, но она не взглянула на меня. Вдруг я начал плакать. Не мог остановиться. Я начал рыдать, как какой-то дурак, умоляя её простить меня, ненавидя себя за то, что не мог вести себя по-мужски, отказываясь принять что-либо, кроме примирения. «Я не могу без тебя жить, – всхлипывал я. Я ненавидел её за то, что она заставила меня опуститься до этого. – Пожалуйста, пожалуйста, малыш, прости меня».

И она простила меня ещё раз.

Но когда позже в тот день наконец появился Полсон, Пэм настаивала, чтобы мы собрались и немедленно уехали.

– Но у нас впереди ещё четыре дня, – сказал Полсон, умоляюще глядя на меня.

Чего он от меня хочет, подумал я? Чтобы я помог ему отговорить её?

– Слушай, чел, – сказал я. – Я достаточно времени провёл под дождём, наслаждаясь холодными консервами. У меня нет желания продолжать.

– Что ж, ладно, – сказал Полсон, – но мне придется подправить планы – я не рассчитывал уезжать сегодня. Вернусь за вами позже.

– Ни фига, – сказал я. – Мы пакуем чемоданы сейчас, загружаем машину сейчас и уезжаем с тобой – сейчас. У тебя нет выбора. Понял?

13

– Приём, проверка связи, – негромко донеслось из рации.

Родденбери нажал на кнопку микрофона и ответил: «Приём, приём, это Лима-Папа-Один. Всё тихо. Мы идём». Он водрузил рацию на спину; в наушниках продолжало потрескивать, когда другие посты подслушивания проводили проверку.

Посты подслушивания были своего рода системой оповещения на случай нападения ВК на лагерь батальона. Сама эта идея мне не очень нравилась: трое парней сидят в темноте в четырёх или пяти сотнях метров от «колючки»³⁸; иногда, как в эту ночь, тебя от безопасности лагеря отделяет целый посёлок; если ВК попытаются атаковать лагерь, у тебя будет достаточно времени, чтобы радировать предупреждение прежде, чем ВК сделают из тебя двухсотого. В старших классах было легко представить себя героем. Но здесь… в общем, большинство героев были мертвы или должны были погибнуть в ближайшем будущем. В своих фантазиях я никогда не видел себя среди погибших.

Поэтому я испытал облегчение, когда ПП прошёл без происшествий и наконец закончился. Было два часа ночи. Я с трудом поднялся с мокрой от сырой земли задницей, и двинулся следом за Родденбери и Мэлони вдоль дальней части посёлка в сторону дороги. Было слышно ворочающихся во сне вьетнамцев. Где-то плакал ребёнок.

А затем ночь вспыхнула.

На мгновение стал виден силуэт Родденбери, который вихрем оторвался от земли и кубарем отлетел куда-то в темноту. Если он и кричал, то его крик затерялся в грохоте взрыва. Моё сердце остановилось замертво, а потом рвануло на полную мощь; в желудке зажгло. Я рухнул на землю и приготовился стрелять, но тишина, последовавшая за взрывом, была гуще, чем когда-либо, и всё, что я мог слышать сквозь звон в ушах, был чей-то крик: «Я ранен, я ранен».

Я подполз к Мэлони.

– Господи, я ранен, я ранен, о, Боже, как больно! – вопил он.

– Всё в порядке, в порядке, – шептал я. – С тобой всё будет в порядке. Спокойно. – Я подполз к Родденбери. У него не было одной ноги ниже колена; на второй не хватало лодыжки. Его промежность раскромсало. Каким-то чудом радиостанция продолжала работать. В наушниках послышались лихорадочные голоса. Я вклинился:

– Приём, приём, это Лима-Папа-Один. У нас проблемы. Быстро высылайте сюда кого-нибудь. У нас потери, приём.

– Лима-Папа-Один, приём. Что случилось? Повторите. Что случилось?

– Кажется, мина. Не знаю. Стрельбы нет. У нас один – Кило-Индиа-Альфа, второй – Виски-Индиа-Альфа. Давайте быстрее, чёрт возьми. И дайте нам немного света.

– Вас понял, дать света, Один. Ждите. Где вы сейчас?

– На рисовом поле возле первого земляного вала, на северной окраине селения, примерно в 150-ти метрах к востоку от автострады.

– Понял, Один, мы выдвигаемся. Ждите красный сигнал. Когда увидите его, стреляйте красной ракетой. Приём.

– Понял: красный сигнал, красная ракета, приём.

Я пополз обратно к Мэлони, который громко стонал.

– Всё в порядке, приятель. Дай-ка я взгляну. – Он держался за верхнюю часть правого бедра. Я разорвал штанину. У него оказался вырван кусок из бедра и было сильное кровотечение. Я достал бинт и как можно туже обмотал вокруг его ноги. – Всё хорошо, дружище, задета только мышца, выглядит не так уж плохо.

– О, Господи, как же больно! – повторял он снова и снова.

– С тобой всё будет в порядке, Мэлони. Помощь уже в пути; с ними санитар. Они скоро появятся. Вот, прикуси это. – Я взял упаковку от бинта и сунул ему между зубов. Я слышал, как в лагере стреляют миномёты, и вскоре над головой вспыхнули полдюжины парашютных ракет, осветив всю местность.

Ёбаный ты в рот! Примерно в двухстах метрах по дороге в мою сторону бежали три вьетконговца, пытаясь укрыться за валом. Блядство! Я бросился ничком на землю и открыл огонь. Одна из фигур резко выпрямилась и упала навзничь. Две другие с головой нырнули в оросительный канал с моей стороны дороги. Продолжая стрелять, я пополз обратно к радиостанции. ВК начали стрелять в ответ. Я слышал резкие хлопки пуль, влетающих в землю вокруг меня.

– Что это?! Что происходит?! – закричал Мэлони.

– Молчи! Можешь взять винтовку? Там ВК возле автострады. Приём, приём, это Папа-Один. Я под обстрелом. Повторяю, я под обстрелом! По крайней мере, Три-Виктор-Чарли³⁹, возле шоссе к северу от меня.

– Дайте координаты, Один; я устрою огневое прикрытие.

– Координаты, блядь! Господи, я даже не знаю, где карта! Она была у Родденбери! Где же, чёрт возьми, помощь?!

– Приём, это Зулу, Папа-Один, – вклинился кто-то. Похоже, Додд, один из наших разведчиков. – Мы на шоссе прямо перед селением. Впереди, на восточной стороне дороги видны вспышки выстрелов.

– Это Чарли, Зулу. Я пока что не вижу вас. Я позади хибар. Думаю, они тоже не видят вас; они продолжают стрелять по мне. Поторопитесь, ладно?

– Так точно. – Слева от меня открыли огонь из лёгкого стрелкового оружия, и я увидел трассеры, направленные вдоль шоссе в сторону ВК. Огонь ВК сместился в сторону приближающегося патруля, а потом всё прекратилось.

– Теперь я вас вижу, Зулу. Придержите сигнальную ракету и убирайтесь с дороги. Вы – лёгкая мишень. – Осветительные снаряды всё ещё хлопали над головой, громко шипел горящий магний; ракеты медленно опускались на землю на своих небольших парашютах, создавая жуткую мешанину света и теней. В колышущихся тенях от хибар мерещились движущиеся фигуры. Я держал палец на спусковом крючке.

– Не стреляй, Эрхарт, это мы, – кто-то произнёс громким шёпотом. Было похоже на сержанта Уилсона.

– Вон там, – сказал я одному из санитаров, указывая на Мэлони, который уже притих. – Родденбери мёртв. Господи Иисусе, как же я рад вас видеть.

– Добро пожаловать на войну, Эрхарт, – сказал сержант Уилсон. – Кэллоуэй, бери своих людей и проверь, не подстрелили ли мы кого-нибудь.

– Кажется, я попал в одного из них, – сказал я.

– Попал, – позже сказал Кэллоуэй во время опроса в командном бункере. – Мы обнаружили много крови на дороге и отчётливые следы волочения. Остальные двое должно быть забрали тело с собой. Гадство! Как они, чёрт возьми, это делают?! Вся долбаная дорога была освещена, как Бродвей. Хоть бы раз найти сраного гука со сраным оружием в руках.

В ОЦ вошёл один из санитаров.

– Другой парень – Мэлони – только что умер, – сказал он. – У него в животе был кусок стали размером с мяч для гольфа.

– О, Боже! Я этого не заметил, – сказал я. – Не заметил. Я перетянул ногу – у него был вырван большой кусок из ноги. Не знаю… Я был под огнём и пытался говорить по рации; у меня не было времени…

– Ты отлично справился, Эрхарт, – перебил меня лейтенант Робертс, офицер разведки. – Такое случается. Это не твоя вина. По крайней мере, ты подстрелил одного из них. Не переживай. Иди приляг, поспи немного.