Во время разговора со старостой Кнуд явно мне не поверил или был чем-то недоволен. Но открытой враждебности не проявлял. Что ж, решить спор мечом или топором — это выбор. И я его уважал.

— Готов, — спокойно ответил я.

— Тогда не жалуйся, когда руки в кровь сотрешь, — с угрозой произнес Кнуд и растянулся в ухмылке.

Я невзначай положил перевязанную ладонь на рукоять клинка, чтобы не пропустить неожиданную атаку.

— Странная угроза, — пожал плечами я, — Мне не впервой сражаться до кровавых мозолей. Выбирай место и время и…

— Э, осади, наемник, — поднял руку перед собой Кнуд. — Кто ж тебе драться предлагал?

В голосе Кнуда слышалось явное замешательство. Он запнулся и бросил быстрый взгляд в сторону собравшихся неподалеку мужиков. Большая часть не обращала на разговор никакого внимания.

— А как ты предлагаешь постоять за слова, если не топором против клинка? — с тем же непониманием в голосе ответил я. — На кулаках сойдемся?

— Ну… можно и на кулаках, коли чешутся… — замялся он, — Но я думал лес валить. Мы как раз на делянку идем, хотели и тебя подрядить на это дело…

Я едва сдержался, чтобы не хлопнуть себя по лицу ладонью. Конечно, никакой лесоруб не станет вызывать наемника на дуэль. Тем более такого наемника, кто ночью вернулся из леса после победы над монстром, да рассказал историю, как с детства учился сражаться.

— Я тебя понял, Кнуд, — сказал я и убрал ладонь с клинка, — За слова постою, так что веди на свою делянку.

Фрол шумно выдохнул, Кнуд тоже заметно расслабился и даже позволил себе сдержанно улыбнуться.

— Только она не наша, — поправил меня Кнуд, — Она баронская. Эх, если б только он два участка монахам не отдал той зимой…

Он еще немного повозмущался для вида. Затем я присоединился к группе мужиков и коренастый детина с бакенбардами протянул мне рабочий топор с протертой деревянной ручкой и тяжеленным обухом.

— Негоже лесорубу без своего инструмента, — бросил он и ненадолго остановил взгляд на моем лице. — Без грязи выглядишь еще моложе, наемник. Меня Бертран кличут. Постарайся не отставать, Серый лес такого не прощает.

На этом все мои наставления закончились. Мы двинулись в лес. Тропа петляла между деревьями и уходила вглубь, где стволы стояли плотнее, а небо почти не просвечивало сквозь кроны. И совсем скоро наша группа из дюжины мужиков оказались на делянке. Бертран остался часовым вместе с другим крепким лесорубом, которого я раньше не видел.

А затем началось настоящее испытание похлеще побега со Стены и битвы с монстрами. День тянулся бесконечно. Я рубил, таскал, обрубал ветки, снова рубил. Руки снова стерлись в кровь уже к полудню, даже несмотря на повязки. Спина болела так, будто по ней молотили цепями, ноги подкашивались после каждого поваленного дерева.

Мужики сначала посмеивались, глядя, как «наемник» еле ворочает топором. Но к обеду смешков стало все меньше и меньше. Когда старший объявил перерыв, я просто завалился на землю и прислонился спиной к стволу поваленного дерева. Достал из подсумка полоски сушеного мяса и решил съесть три и оставить последнюю про запас.

На посту сменился часовой, и освободившийся Бертран тут же направился ко мне. Он опустился на поваленное бревно рядом, достал из мешка пахнущую травами лепешку и с аппетитом принялся ее есть. Я не спешил заводить разговор и старался прожевать солоноватое мясо.

Бертран сделал глоток из фляги и спросил меня между делом:

— Ты давно в Пределе?

— С прошлого вечера, — ответил я. — Спустился вместе с группой, а что дальше было ты уже слышал

— Да, ночка у тебя выдалась веселая, — усмехнулся он. — Сначала взрыв, потом погоня, да и Камнегрыз еще. Многовато, как для первого дня.

— Бывало и хуже.

Я постарался ограничиться короткими фразами, чтобы не выдать ему слишком много информации. Услышав мой ответ, Бертран глухо рассмеялся.

— Бывало и хуже, значит. А по виду и не скажешь. Вроде обычный парень, даром что наемник.

— А в Хольце бывало много наемников? — спросил я, чтобы сменить тему.

— Пару раз захаживали к нам, — уклончиво ответил он. — Но каждый раз ненадолго.

Я дожевал мясо и отряхнул руки. Бертран молчал, но было ощущение, что разговор еще не закончен. Он повертел в руках фляжку и посмотрел на лесорубов, которые перешучивались у поваленных стволов.

— Ты когда из леса вышел, ничего странного не заметил? — спросил он, — Следов каких, например?

Я насторожился.

— А что я должен был заметить?

— Ничего, — быстро спохватился Бертран. — Просто спросил. Лес здесь опасный, мало ли что могло случиться.

Бертран врал, хоть и неумело. Он точно не местный, да и даже по виду привык ходить по струнке и держать в руках меч, а не топор.

— Ты сам откуда будешь? — спросил я его в лоб.

Бертран усмехнулся и почесал гусьтые Бакенбарды.

— Из Утеса буду, — ответил он после паузы. — Давно там правда не был, да и с тех пор уже много воды утекло.

На этом наш разговор прервался. Мужики засобирались обратно к работе и Бертран поднялся вслед за ними.

— Еще свидимся, — сказал он и ушел.

Выходит, он бывший стражник из Утеса. И вопросы про следы в лесу задает явно неспроста. Но лезть в чужие дела у меня не было ни сил, ни желания. Мне еще предстояло пережить вторую половину рабочего дня.

Когда солнце начало клониться к закату, старший наконец скомандовал сворачиваться. Я с трудом разогнул спину и опустил вниз затекшие руки, не выпуская из рук топор. Когда мужики собрались, я побрел вместе с ними обратно к деревне, едва переставляя ноги. Топор волочился по земле, оставляя за мной борозду.

Задание: нарубить дров с лесорубами.

Прогресс выполнения: ⅓.

Системное сообщение я уже не видел, только слышал, и старался смотреть под ноги и не свалиться в траву от усталости. Лишь когда мы пересекли границу частокола, я смог вздохнуть с облегчением: работа была сделана и я дошел до деревни, в этот раз уже без чьей-либо помощи.

В Хольце пахло огнем и пищей. Я поднял глаза и увидел, как перед лесопилкой горит большой костер, вокруг которого суетятся женщины. Они помешивали варево в огромном котле, негромко переговаривались и покрикивали на детвору, которая со смехом и криками носилась вокруг костра.

Среди женщин я тут же заметил знакомую рыжую макушку. Дана таскала миски, что-то подавала и то и дело оглядывалась по сторонам. Когда наши взгляды встретились, она быстро отвела глаза и принялась с удвоенным усердием помогать с готовкой.

Мужики подтягивались постепенно, кто с топором, кто просто так, усаживались на бревна и ждали ужина. Я выдохнул и с трудом доковылял до приземистого пенька поодаль от костра и положил топор на его край. И лишь тогда заметил, что он уже был занят.

— Я тебя не заметил, — обратился я к дремавшему под пеньком серому псу. — У меня для тебя кое-что есть.

Я залез в подсумок и достал оттуда последнюю полоску сушеного мяса. Разломал пополам и протянул половину Волчку. Тот поднял заспанную лохматую морду и долго принюхивался к мясу. Лишь когда я начал жевать свою часть, он в один укус проглотил угощение.

— То то же, — улыбнулся я.

— Р-р-а-ф! — благодарно тявкнул пес и опустил голову на лапы, возвращаясь в сон.

Мой ужин закончился. В это время дородная женщина в темном платье сняла пробу и покивала головой. И как по команде женщины начали наполнять миски едой и подносить их лесорубам. Жены и матери кормили мужей и сынов. Впервые за двадцать три года я почувствовал себя по-настоящему лишним.

Я опустил руку и аккуратно погладил Волчка по спине. Пес не стал противиться и мирно сопел. Когда я поднял взгляд, передо мной стояла Дана с раскрасневшимися от жара костра щеками и чуть взъерошенными копнами рыжих волос. В ее руках была миска с ароматным дымящимся варевом, в середине которого торчала ложка.

— Вот, — она протянула мне миску. — Ты сегодня работал. Так что ешь, тебе нужно.

— Спасибо, — сказал я.

Я забрал миску и переложил топор с пенька на землю. Теплая глина грела ладони, пар валил в лицо. Пахло так вкусно, что у меня свело желудок. Дана кивнула и, помявшись, села рядом на обрубок бревна. Близко, но не вплотную. Она сложила руки на коленях и смотрела на костер.

В миске была густая каша с разваренной крупой и темными кружочками, похожими на грибы. Сверху плавал тонкий слой вытопленного жира. Я зачерпнул первую ложку. Каша обжигала рот, но я продолжал черпать ложку за ложкой и чувствовал, как тепло растекается по пустому желудку. Надо было приберечь сушеное мясо на сейчас. Но остатки соли на языке сейчас лишь дополняли и без того насыщенный вкус.

Дана сидела рядом и молчала, изредка бросая косые взгляды на меня. Когда я уже опустошил полмиски, она тихо спросила:

— Вкусно?

Я поднял голову. Она смотрела на меня с таким надеждой, будто от моего ответа зависела ее жизнь.

— Вкусно, — сказал я, не до конца прожевав очередную ложку.

Дана засияла ярче горевшего поодаль от нас костра. Ее забота, заразительная улыбка и непослушные рыжие локоны напомнили мне кого-то. Но я позволил усталости запутать меня и увести мысли подальше от Героев и Героинь. В Хольце их не было. Здесь жил простой люд.

— Тетушка Ведна хорошо варит, — сказала Дана. — Лучше всех в деревне.

— Ей повезло с помощницей, — согласился я и снова принялся за кашу.

— Ладони все стер, — задумчиво протянула она, кивнув на мои руки. — Завтра перевяжу.

— Спасибо, — в очередной раз поблагодарил девушку я.

Дана сидела рядом, довольная, как сытая кошка. Она все чаще отводила взгляд от костра и посматривала на меня. Краем глаза я заметил движение. Женщина в платке, утром копошившаяся у колодца, стояла у крайнего дома и о чем-то спорила со старостой. Свен хмурился, качал головой, женщина всплескивала руками.

Я почти доел, когда рядом возникла тень. Бертран. Бывший страж Утёса стоял с двумя кружками в руках и выразительно смотрел на Дану.

Она подняла голову, встретилась с ним взглядом, и улыбка медленно сползла с ее лица. Дана пружинисто подскочила на ноги.

— Ой, мне же нужно тетушке помочь, — выпалила она и, бросив на меня быстрый взгляд, упорхнула к костру.

Бертран проводил ее глазами, а затем спросил у меня:

— Не против? — кивнул он на место, где только что сидела Дана.

Я мотнул головой. Он сел, протянул одну кружку мне. В кружке оказался квас. Холодный, терпкий, с легкой кислинкой. Я сделал глоток и чуть не выругался от удовольствия.

— Хороший квас, — сказал я.

— Сам делаю, — ответил Бертран. — Давно научился, еще в Утесе.

Он не торопился говорить. Сидел, пил квас, смотрел на костер. Я доел кашу, отставил миску в сторону и тоже взялся за кружку. Я успел осушить половину кружки мелкими глотками, прежде чем он заговорил снова.

— Странный ты человек, — наконец сказал Бертран. — Я много людей в Пределе видал. И разных. Но ты из них самый странный.

Я пожал плечами и перемотанное плечо отозвалось болью.

— На тебе места живого не осталось, а ты впихиваешь, — продолжил он. — Да и мозоли на руках у тебя явно не от топора.

— Что поделать, если работа такая, — попытался отшутиться я. — У наемников жизнь не сахар.

— Наемники, говоришь, — повторил Бертран и усмехнулся. — Я ведь служил стражником в Утёсе Ветров, парень. Смекаешь, к чему веду?

Из меня разом выбило все тепло от горячей пищи и холодного кваса. Я невзначай положил руку на пояс, поближе к клинку. Бертран не спешил говорить, но я уже понял, что он меня узнал.

— Я тебя видел, — прошептал он. — Один раз, зим семь или восемь назад. Ты тогда был рядом с лордом Ронаном, на вид еще совсем сопляк. Я тогда в дозоре на Стене дежурил. Смотрел на вас и думал: вот везет же кому-то. Мальчишка, а уже оруженосец. А я полжизни конюшни разгребал, чтобы потом на стене гнить.

В его рассказе о прошлом четко проступала горечь.

— Ты быстро пошел вверх, Кассиан. Тогда весь гарнизон без умолку загалдел о «Новой Надежде Королевства», — он сплюнул на землю. — А потом ты ушел на Путь Героя. И я думал: ну вот, и с Утеса может выйти неплохой Герой, пусть даже и всего один. Зато он будет как Гедеон. Или даже лучше.

Бертран замолчал, но я не спешил его перебивать. Сердце билось ровно, хотя внутри все сжалось, как пружина.

— И где теперь тот рыцарь, где «Новая Надежда»? — вдруг вспылил Бертран, его голос перешел на громкое злое шипение. — Почему я, старый стражник, всю жизнь драивший конюшни, теперь сильнее и быстрее тебя? Почему ты здесь, в Пределе, а не там, наверху, где тебе самое место?

Бертран завелся, его несло, и остановиться он уже не мог.

— Что случилось, а? Сдох твой Гедеон? Или ты сам сдох? Нет, ты вон сидишь, кашу жрешь. Так какого демона ты здесь делаешь⁈

— Меня несправедливо осудили, — по-простому ответил я.

Бертран оборвался на полуслове и застыл. Прямо на глазах его лицо осунулось, а злость уступила место растерянности. Он долго молчал, и я его не торопил.

Наконец, Бертран шумно выдохнул.

— Понятно, — сказал он тихо. — Теперь все встало на свои места.

Он покивал несколько раз, словно соглашаясь с мыслями в своей голове. Посидел еще немного, глядя в землю.

— Значит, сейчас мы с тобой равны, — произнес он. — Предел уравнивает всех, парень.

Он поднял кружку, залпом допил остатки кваса и резко поднялся с пенька.

— Хорошо потрудились сегодня, — сказал он. — Так держать.

И хлопнул меня по плечу. А затем зашагал в сторону от костра, вглубь деревни. Я дождался, пока он уйдет, и так же залпом осушил уже потеплевший в руке квас. Поставил кружку на пенек, поднял с земли топор и двинулся к своему сараю. Мне хотелось, чтобы этот день поскорее закончился.

Я отворил засов и скользнул внутрь сарая. Теперь на двери была привязана веревка, а в стене рядом торчал колышек: простой механизм, чтобы сарай можно было запирать и изнутри. Я запер дверь, развернулся и шагнул вглубь. И чуть не навернулся на брошенных кем-то посреди сарая сапогах.

— Руки бы поотрывать… — выругался я.

А потом понял, что сапоги здесь бросил сам. Я поднял их с пола, аккуратно поставил у стога сена. Рядом к стене прислонил топор. Кивнул козам, которых уже загнали на ночь внутрь, и завалился спать прямо так, при оружии и в одежде. Как и прошлым вечером, тьма накрыла сознание за считанные мгновенья…

… — А-а-а! Пусти! Пусти, кому говорю!

В уши ударил глухой крик откуда-то рядом, и я тут же подскочил на ноги. Сердце забилось чаще, а рука сама легла на рукоять меча. Козы шумно заблеяли рядом.

Я отпер сарай, выскочил наружу и накинул засов, чтобы животные не разбежались через открытую дверь. Со стороны ворот доносились крики и шумные голоса. Когда я подбежал ближе, то увидел, как четверо мужиков держали женщину в платке, которая за ужином спорила со старостой.

Она вырывалась, билась в их руках и рвалась к воротам, в лес. Ее лицо, освещенное факелами и масляными фонарями, было залито слезами, платок съехал набок, седые волосы растрепались.

— Пустите, ироды! — кричала она. — Он там! Он там один! А вы тут сидите!

Мужики держали ее крепко, но лица у них были виноватые. Они отводили глаза и смотрели куда угодно, только не на нее. И не на меня. Бертрана, Фрола или Свена среди них не было.

— Что случилось? — подошел ближе и спросил я.

Женщина повернулась ко мне. В свете факелов блеснули ее опухшие от слез и наполненные горем глаза.

— Пропал! — выкрикнула она. — Сын мой пропал! Михей! Третий день уже! А эти… эти…

Женщина дернулась в сторону ворот, но они крепко держали ее. Кажется, Фрол уже вспоминал имя Михей, когда я только добрался до Хольца.

— Цыц! — раздался властный голос.

Из-за спин мужиков вышел староста. Свен был в одной рубахе, без шапки и в руке держал тяжелую суковатую палку.

— Цыц, кому говорю! — рявкнул он на женщину. — Сейчас всех лесных тварей созовешь, бестолочь!

Женщина всхлипнула, но замолчала. Только ее плечи тряслись от беззвучных рыданий. Свен перевел взгляд на меня.

— А ты чего вылез, наемник? — лицо Свена было хмурым, а глаза злыми. — Она тебе золотые горы наобещала?

— Я не один из твоих лесорубов, чтобы молчать и смотреть в пол, Свен, — холодно сказал я. — Лучше бы тебе объяснить, что тут происходит.

— Ну если тебе так хочется поскорей вернуться в лес, Кир… — начал говорить Свен, заиграв желваками.

— Он же там один-одинешенек! — на глазах женщины навернулись слезы. Она вздрогнула всем телом и заговорила тише. — Ты меня утром не пустил, днем не пустил. А я хоть и ночью, да пойду. Не брошу сына одного в лесу, хоть убей.

Женщина с силой рванулась вперед и оттолкнула державшего ее мужика. Она метнулась к воротам, но двое лесорубов перехватили ее у самой калитки. Она дернулась в попытке вырваться, но не смогла пересилить двух здоровых лесорубов. Только тогда она повернулась и с горечью в голосе произнесла:

— Даже наемнику не плевать. А вы… вы все глаза попрятали и забыли, как Михей с вами спину гнул.

Я посмотрел на старосту. Он крепко сжимал палку в руках и смотрел на меня исподлобья.

— Ты к наемнику не лезь, не его ума это дело, — отрезал он. — Он тут вообще на птичьих правах. Не сегодня, так завтра возьмет, да уйдет, или в лесу сгинет. Вот и нечего ему в наши дела лезть.

От слов старосты мужики вокруг встрепенулись, но никто из них даже не думал вмешаться и помочь. Женщина тихо всхлипнула, и по ее щекам потекли слезы. В этот момент я понял, что если сейчас уйду в свой сарай и лягу спать, то никогда себе этого не прощу. Гедеон предал меня, а весь мир по ту сторону Стены считает меня бессердечным убийцей. Но это не значит, что я должен стать таким.

— Лучше бы тебе объясниться, Свен, — тихо сказал я и вытащил меч. — И не тебе решать, что мое дело, а что чужое.

Звон клинка заставил всех замолчать. Тишина повисла такая, что было слышно, как потрескивают факелы. Мужики замерли. Женщина перестала рыдать и с надеждой в глазах смотрела на меня. Свен еще сильнее нахмурил брови и крепко сжал в руках палку.