Элис никак не отреагировала. Ни улыбки, ни раздражения. Ни злости. Вообще без эмоций. И все тот же холодный надменный взгляд.

— Ты не понял, Громов, — тихо сказала она, делая шаг вперед. — Я не говорю тебе лезть в тюрьму с оружием в руках и взрывчаткой под одеждой. Это мы могли бы сделать и сами. К тому же это было бы идиотизмом. Я отправляю тебя туда как заключенного!

Я усмехнулся:

— О как! А что это меняет?

— Это меняет всё. Ты официально попадешь в «Пунта-Горду» не как диверсант или солдат, а как советский перебежчик, которого кубинцы перехватили при попытке нелегально пересечь границу с оружием. Ты будешь говорить только на английском — с этим у тебя сложностей нет, а акцент только добавит правдоподобности. И хотя у Кубы с Советским Союзом отношения хорошие, закон есть закон!

— Как у вас все складно получается! Смотрю, прям целая операция спланирована?

— Да. Но это готовилось не для вас, Громов! Мы готовили своего кандидата, но раз уж ваша кандидатура попала к нам в руки, то… Как у вас говорят, одним выстрелом убьем двух зайцев, так?

Я только ухмыльнулся. А сам, незаметно, оценивал обстановку вокруг. Свернуть шею Координатору мне не составит труда, это дело трех секунд! Но охрана была рядом, ни на что не отвлекалась, Картер Брукс вообще не сводил с меня подозрительного взгляда. Будто чувствовал, что я задумал… Придется тянуть время дальше!

— А теперь к сути! — снова продолжила Элис. — Капитан, у тебя будет легенда, документы, история. Твоя задача — найти нашего агента Майкла Салливана и вытащить его оттуда любым способом. Целым и невредимым! Он обладает очень важной информацией.

— Что такого он знает?

— А вот это уже не твое дело! — отрезала та.

— Хорошо, справедливо. Как я его найду?

— Ты узнаешь его, — жестко сказала она, давая знак Бруксу. При этом жесте тот выудил из папки фотографию и протянул женщине.

— Гляди! — она показала ее мне. — Он высокий, лысый, левша. Среднего телосложения. На переносице заметный шрам. У него на левом предплечье татуировка — трилистник. И он говорит с мексиканским акцентом. Американцы там тоже есть, но они скрывают это, чтобы избежать лишних конфликтов. В основном там или кубинцы, или мексиканцы, или латиноамериканцы. Разберешься!

— И что, я просто подойду к нему и скажу: «Я от Элис, пришел за тобой, завтра бежим»?

— Нет, — она покачала головой. — Всё намного сложнее. В тюрьме нет посещений, отсутствует телефонная связь, поэтому мы не сможем его предупредить. Ты должен завоевать его доверие. Он крайне недоверчивый человек, иначе бы не выжил. Но я знаю одно: он отчаянно хочет выбраться. Если ты предложишь ему реальный план побега, он пойдет за тобой. Но сначала ты должен понять, как устроена тюрьма. Там есть свои законы, свои группы, свои короли. Ты должен стать частью этой системы, чтобы иметь доступ к нужным местам. Только так ты сможешь добраться до него.

Я молчал, обдумывая услышанное. Она говорила логично. И я понимал, что ради таких целей она действительно готова рисковать своей анонимностью. Элис Крейн — не просто директор отдела специальных проектов. У нее иной взгляд на установившийся порядок, стремление к жесткой импровизации. Почти как у меня.

Конечно, то, что она задумала, это не просто смело. Это сумасшествие в чистом виде!

Она не просто решила меня проверить, она намерена использовать меня в своих собственных целях. Провалюсь — не велика потеря! Советская разведка потеряет перспективного офицера — на одну угрозу меньше. Собственно, я допускал мысль, что я им и не нужен вовсе, а вербовка в свои ряды — это фикция. Крейн умная, осторожная. Предусмотрительная. Получив от меня то, что ей нужно, скорее всего, меня где-нибудь сольют. Но она не успеет, поскольку я ликвидирую ее раньше. Но пока я такой возможности не увидел — из меня решето сделают. К тому же есть угроза для семьи.

Пожалуй, придется принимать ее правила. Временно, конечно же.

— Хорошо, — вздохнув, отозвался я. — Допустим, я согласен. Но что мне делать с тем, что я — капитан ГРУ, Герой Советского Союза, а теперь работаю на американцев? Моя идеология, мои принципы⁈ Я рожден в Советском Союзе, с этим ничего не сделаешь!

— Громов, вы далеко не первый завербованный сотрудник!

Постепенно у меня в голове сложилась полная картина. Генерал-майор Хорев, как и погоны выше него, явно ошибся, когда предположил, что Координатор — это главное лицо в ЦРУ. Он многое не учел, а главное — тот факт, что Координатор — это вовсе не главный человек в ЦРУ. Нет, очевидно, что все совсем не так. Координатор — это просто высший советник с соответствующим допуском ко всем данным. С особыми полномочиями, где сложно определить границы. Скорее мозговой центр, человек, который видит картину целиком и указывает направления, но не управляет всеми операциями напрямую.

Хорев и другие генералы в Генеральном штабе допустили ошибку, потому что они мыслили устаревшими категориями КГБ, где главное — должность и полномочия. В их системе всё иначе. Координатор — это тот, кто определяет стратегию. Кто не отдает приказы на местах, а кто говорит тем, кто отдает приказы, куда смотреть и на что давить. Его допуск — абсолютный, его рекомендации исполняются. Но формально он даже не входит в список сотрудников ЦРУ. Если все максимально упростить, то это — консультант. Советник. Тень. Координатор есть, и его нет официально.

Внутри всё кипело. Мысль о том, что я буду работать на ЦРУ, казалась абсурдной до невозможности. Но я также помнил слова Хорева: «Ты сможешь всё, Громов. Ты — наш главный козырь в этой игре». Видимо, он знал, что я окажусь в сложной ситуации, когда нужно будет делать непростой выбор. Или предчувствовал.

— Ладно, — сказал я. — Что мне нужно делать?

Подготовка заняла три дня. Все это время Крейн была здесь, в Гуантанамо, но меня ни на секунду к ней не подпускали. Везде серьезная охрана. Задача по ее ликвидации откладывалась все больше и больше.

Со мной работали ее инструкторы. Мне дали изучить мою легенду, которую тоже пришлось подкорректировать. Теперь я — Джек Харрисон, американский военный советник, который какое-то время назад работал в Панаме, а затем был завербован ЦРУ для работы на Кубе. Но что-то пошло не так, я перестал получать приказы. Последней задачей было поддерживать связь с диссидентами, но меня «слили» кубинской контрразведке.

Меня переодели в гражданскую одежду, дали фальшивые документы, обеспечили деньгами и информацией о маршрутах контрабандистов. Мой английский был безупречным, и я знал достаточно о жизни в США и Панаме, чтобы выглядеть убедительно. Убежать — не вариант, Крейн еще раз напомнила, что если я поменяю свое решение, то последствия мне знакомы. Их человек в Москве знает мой домашний адрес.

Возможно, это так, а возможно и нет. Но нужно было соответствовать тому, что мы решили на Азорских островах.

План был прост: меня должны были задержать кубинские пограничники в провинции Ольгин, когда я пытался нелегально пересечь границу с Гаити, с оружием. При себе у меня были фальшивые доллары и список контактов, который должен убедить кубинцев в том, что я — ценный источник информации.

— Когда ты попадешь в тюрьму, ты будешь обычным заключенным, — объяснял Брукс за день до операции. — Никаких привилегий, никаких контактов с администрацией. Ты должен стать частью тюремной иерархии. Там есть свои законы. Узнай, кто контролирует тюрьму, кто распределяет ресурсы, кто может помочь тебе добраться до Салливана. Он содержится в изолированном блоке, но туда есть доступ через систему коммуникаций — вентиляцию, трубы, подвалы. Ты должен изучить каждый сантиметр этой тюрьмы. У тебя будет месяц.

— Месяц? — я поднял бровь. — Этого мало. И кстати, что будет, если Салливан заговорит раньше?

— Он не заговорит. Он скорее умрет, чем предаст. Через месяц кубинцы передадут его в Гавану для открытого суда. И тогда мы потеряем его навсегда. Ты должен успеть.

На четвертый день я был на побережье провинции Ольгин. Солнце палило нещадно, воздух был тяжелым и влажным, пахло морем, тухлыми водорослями и йодом. Рядом со мной — два «проводника», которые должны были помочь мне пересечь границу и заодно следить, чтобы я «не потерялся». Само собой, это агенты Крейн, которые должны были сдать меня кубинцам.

Собственно, все произошло быстро и ровно так, как и было запланировано.

Мы двигались по тропе вдоль берега, когда из кустов выскочили четверо вооруженных людей в форме кубинской армии. Они кричали на испанском, требуя бросить оружие. Я поднял руки, изображая испуганного американца.

— Я американец! — закричал я на ломаном испанском. Только эту фразу я и знал.

Меня схватили, надели наручники и затолкали в джип. «Проводники» во время суматохи незаметно исчезли в джунглях, как будто их здесь и не было. Для надежности меня немного помяли.

Мы ехали по разбитым дорогам около часа, пока не оказались на окраине небольшого кубинского городка, у массивного бетонного здания, окруженного колючей проволокой и вышками с пулеметами. Над входом висела вывеска на испанском, а ниже продублировано на английском: «Пунта-Горда».

Да, именно так. Без суда, без разбирательств. Это показалось мне весьма странным. Что это, особые привилегии?

Тюрьма оказалась огромной. В Союзе таких нет. Да у нас и принцип совсем другой.

Это был целый комплекс из нескольких корпусов, окруженный высокими стенами. Внутри — дворы для прогулок, хозяйственные постройки, медицинский блок. Но главное, что бросилось в глаза, — это полный хаос. За колючей проволокой кипела жизнь: заключенные перемещались по дворам, что-то передавали друг другу, переговаривались. Тюрьма жила своей жизнью, и в ней явно были свои правила.

Она стояла на возвышенности, окруженная с трех сторон джунглями, а с четвертой — обрывом к океану. Это был огромный комплекс из серого бетона, построенный явно еще в сороковых годах. Высокие стены с колючей проволокой, вышки с прожекторами, пулеметные гнезда.

Но внутри, за стенами, царил хаос.

Я увидел это, когда меня провели через главные ворота. За ними — большой внутренний двор, заставленный палатками и навесами. Везде заключенные — сотня, а может быть, и две. Они сидели группами, торговали, играли в карты, дрались. Кто-то разводил костры прямо посреди двора. Кто-то чинил одежду. Очевидно, что тюрьма жила своей жизнью, и в этой жизни не было места охранникам.

Охрана была только на периметре. На вышках и у ворот. Внутрь они почти не заходили. Я сразу понял: это не тюрьма в обычном смысле. Это город внутри стен, где свои законы, свои короли и свои жертвы.

Меня провели в маленькое бетонное здание неподалеку у входа. Там сидел кубинец в звании майора — об этом я догадался, только когда он сам его назвал. Звание и фамилию. Он внимательно посмотрел на мои документы, что-то записал и, не говоря ни слова, указал охраннику на дверь.

— Блок A. Пусть там сидит.

Меня вывели во двор. Солнце палило нещадно, в воздухе висела смесь запахов — пота, горелой пищи и сырости. Заключенные оборачивались, когда я проходил мимо. Я слышал шепот: «Гринго», «Американец», «Новый». Говорили в основном на английском, но с ужасными акцентами.

Мои сопровождающие довели меня до входа в блок A. Это было длинное двухэтажное здание с открытыми галереями. Внутри — еще больше заключенных. Они сидели на койках, стояли в проходах, курили. В воздухе висел синий дым.

— Камера 12, — сказал старшина, толкнул меня в спину и ушел.

Я вошел в камеру. Внутри — человек двадцать пять. Двухъярусные койки, умывальник, пара столов. Все подняли головы, когда я вошел. Взгляды — настороженные, враждебные.

— Гринго! — раздалось слева. — Смотри, новый гринго!

Из тени под навесом вышел мужчина. Коротко стриженный, с татуировкой на шее, в грязной растянутой майке. За ним еще трое. Они шли не спеша, перегораживая дорогу. Остальные не хотели с ними связываться.

Татуированный подошел ко мне вплотную. От него несло потом.

— Новый, да? — спросил он на ломаном английском, активно жестикулируя. — Ты кто такой?

— Джек Харрисон, — спокойно ответил я. — Американец.

— А, американец, — он ухмыльнулся, обернулся к своим. — Слышали, парни? Американец!

Его дружки засмеялись. Один из них — низкий, коренастый — шагнул вперед и толкнул меня в грудь.

— В общем слушай… Ты не в Америке, гринго. Здесь мы решаем, что с тобой делать.

Я шагнул назад, поднимая руки — как будто сдаюсь. Но я смотрел им в глаза. И ждал.

Коренастый снова шагнул ко мне и замахнулся. Удар был несильным, скорее проверочным.

Я чуть ушел в сторону, схватил его за запястье, перехватил другой рукой и резко вывернул. Два пальца хрустнули, как сухие ветки. Он взвыл, но я уже отпустил его и ударил второму — тому, что подходил слева — ребром ладони по переносице. Сильно, жестко.

Нос хрустнул, кровь брызнула на землю. Третий застыл, не зная, что делать. Взгляд полный ярости и злости, но его останавливал страх. Как это, новичок сопротивляется сразу троим. Обычно же не так.

Я выхватил из руки первого заточку — короткий кусок заточенной арматуры, которую он держал для устрашения — и направил на третьего.

— Ты тоже хочешь? — спросил я.

Он отшатнулся. Коренастый катался по земле, сжимая сломанную руку. Второй вытирал лицо от крови.

Вокруг стало тихо. Несколько пар глаз смотрело на меня — кто с удивлением, кто с одобрением, кто с настороженностью. Я опустил заточку, отбросил ее на землю. Молча двинулся дальше.

Там меня встретила еще большая духота. По сути, это было длинное двухэтажное здание с открытыми галереями по обе стороны коридора. Вдоль стен — двухъярусные койки, большинство из которых были заняты. В воздухе висел густой дым от дешевых сигарет, смешанный с запахом пота и затхлости. Вот так букет.

Здесь смотрели по-другому. Не как на жертву — как на того, кто может быть опасен. Я прошел мимо нескольких групп заключенных. Они молча провожали меня взглядами. Кто-то свистнул, но не агрессивно — скорее одобрительно.

Примерно полчаса я просто бродил по внутренним помещениям, изучая внутреннюю территорию.

Когда я вышел на противоположную сторону, ко мне подошло двое здоровых и загоревших кубинца.

— Эй, гринго! — произнес один. — Идем, у старшего есть разговор!

— Мне не нужно! — отозвался я.

— Тебя вежливо просят, а можно попробовать и грубо! — пояснил второй. — Ну?

Сказано это было без угрозы, но требовательно. С виду камера как и остальные, только больше, более чистая и с мебелью. В углу даже телевизор был. Черно-белый.

Внутри на кровати сидел мужчина. Возрастом лет под пятьдесят. Голова выбрита наголо, на лице — густая щетина, испещренная шрамами. Один глаз стеклянный, мутно-белый, второй — цепкий, темный, изучающий. На нем была желтая рубашка — единственная вещь в этой комнате, которая не выглядела старой и грязной. На столе перед ним стояла бутылка рома и один стакан.

— Ты сломал Педро пальцы, — угрюмо сказал он без приветствия. Голос низкий, тягучий. — И выбил нос Хуану. А третьего напугал.

— Поведение их мне не понравилось, — ответил я. — Я предупреждал.

Он усмехнулся. Глаз блеснул.

— Кто ты такой, чтобы кого-то здесь предупреждать⁈ Здесь я решаю, кто и что может делать, а что нет. Может, убить тебя сразу?

— Я бы не советовал, — спокойно ответил я, глядя ему в живой глаз. — Мне не нужны проблемы, но и себя гнуть я не дам! Правил пока не знаю…

Тот хрипло усмехнулся.

— Вижу, что не знаешь. Меня зовут Рауль. Рауль Вега. Здесь я главный. — Он откинулся на спинку раскладушки и взял бутылку. — Я слышал, ты американец. Говорят, за шпионаж взяли. Что ты натворил?

— Пересекал границу с Гаити. Сказали, что там можно найти лодку до Майами, — я пожал плечами. — Идиотский план, но я не хотел оставаться на этой проклятой территории. У меня были деньги, чтобы заплатить. Дал слишком много, но в итоге все равно те, кому я заплатил, сдали меня кубинцам.

— Ты похож на того, кто много платит, — Рауль прищурился. — Но ты не похож на дурака. Ты быстро соображаешь, у тебя руки умелые, и ты не боишься. Здесь такая черта либо убивает, либо делает человеком. Пока что ты не выглядишь как мертвец.

— Я просто хочу уйти отсюда, — сказал я.

— Все хотят уйти, — он взял стакан, но не налил. — Тебе повезло, что ты встретил Педро. Если бы ты встретил кого-то другого, я бы сейчас разговаривал с куском мяса на полу. Педро — слабак. Он думал, что ты легко испугаешься, и хотел нажиться на твоем страхе. Ты показал ему, что он ошибался. Это хорошо.

— И что теперь?

— Теперь ты живешь здесь. Я решу, сколько и где. — Он наконец налил себе ром. — Но у меня есть правила. Ты делаешь то, что я говорю. Я или мои люди. Ты не лезешь в дела, которые тебя не касаются. Если тебе дадут работу — ты будешь работать. Второе: если кто-то нападет на тебя — защищайся, но не убивай. Я не хочу проблем с охраной. Если ты убьешь — тебя убьют мои люди. И третье: ты сам платишь за еду. А деньги у тебя, судя по всему, есть. Я знаю это по тому, как ты вошел сюда, по поведению. Есть деньги — значит, ты заплатишь за то, чтобы есть. Еду привозят два раза в день — утром и вечером. Если ты не заплатишь — ты голоден. Ясно?

— Цена?

— Хм… Доллар в день. Но так и быть, для тебя сделаю исключение… Полтора доллара!