Сидеть прикованным наручниками к креслу, да еще и после после тонкого намека на угрозы, было непросто.

— Вы что, пытаетесь угрожать моей семье? — глухо спросил я.

— Конечно же, нет! — отозвался тот, даже не взглянув на меня. — Томас Вильямс допустил такую ошибку и поплатился за это! А за годы службы я научился хорошо анализировать чужие ошибки. Уж поверьте. Говорить с вами на языке силы я не буду, это не имеет смысла.

Он раскрыл папку, достал оттуда блокнот и принялся делать какие-то записи.

Монотонный гул реактивных двигателей действовал успокаивающе. Обычно, при перелетах, я частенько вырубался. Но только не сейчас.

— Знаете, Громов, — снова произнес Брукс, возвращая блокнот на место и откладывая папку в сторону. — Я достаточно много думал о вашей дальнейшей судьбе. О том, что с вами делать. Что сделает мое командование. Что воообще будет дальше… И чем больше думаю, тем меньше понимаю.

— Я вас не тороплю, — ответил я, не поворачивая головы.

— Вы, капитан, настоящая проблема. Причем, большая проблема. — Он подался вперёд, положив локти на колени. — Ваше начальство отправило вас на очередную операцию, не оказав нормальной поддержки. Ваши люди сбежали, не стапв рисковать собой, чтобы вызволить вас. Да это и бессмысленно. Вы сейчас один, помощи ждать неоткуда. А вы все продолжаете строить из себя самонадеянного героя, который привык казаться неуязвимым. Может, нужно сменить тактику?

Я слегка усмехнулся, несколько раз кивнул головой.

— Брукс, хватит меня обрабатывать! Ситуация, в которой я оказался, ничем не отличается от тех, что были в странах Ближнего Востока. Думаете, сможете сломать меня? Нет, не сможете! Ну и что с того, что я в наручниках, в вашем самолете? Вы выполняете свои приказы, я свои.

— Да, у меня есть приказ!

— Какой? — изобразив интерес, спросил я. — Доставить меня в Вашингтон живым?

— Живым и желательно здоровым. — Брукс усмехнулся, но в глазах не было веселья. — А что с вами будет дальше, уже не моя забота. Будут допросы, будут разбирательства. Вас посадят в камеру, полтора на два метра, в одиночестве. В полной тишине. Темноте. Знаете, как это тяжело? Но исключительно между нами, я не хотел бы, чтобы всё закончилось плохо. Вы сильный враг, заслуживающий уважения!

— И все равно, звучит как угроза, — сказал я. — Скрытая, но всё же.

— Это не угроза, Громов. Это реальность, которая вас ждет, если не измените свое отношение. — Он помолчал, потом продолжил, глядя мне прямо в глаза. Взгляд у него был тяжёлый, как свинцовая плита. — Повторюсь в очередной раз… Я не враг вам. Я — солдат, как и вы. И я устал. Устал от того, что нас натравливают друг на друга те, кто сидит в тёплых кабинетах и никогда не видел войны. Вы противоположность меня. Вы — игрушка в руках ваших генералов. Ваш непосредственный начальник, генерал Хорев, сколько он вас ещё будет посылать на такие задания? Сколько раз вы ещё будете лезть под пули ради его звёзд?

— Вы не знаете Хорева, — сказал я спокойно. — И не знаете, что такое служить Родине, когда за спиной нет никого, кроме своих.

— Я знаю таких, как он. Они все одинаковые. И не важно, что мы говорим на разных языках. Сначала обещают золотые горы, а потом… — Брукс не закончил, махнул рукой. — Потом вы становитесь неудобны. И вас убирают. Или отправляют туда, откуда не возвращаются. Наверняка вы думали об этом, да?

— О чем именно?

— О том, что вы — расходный материал, Громов. Впрочем, как и я. Разница лишь в том, что мне платят больше. И я знаю, что меня никто не бросит, потому что я куплен. А вы, солдат удачи, на честном слове.

— А мне Родина платит, — ответил я. — И этого довольно.

— Родина? — Брукс усмехнулся, достал из кармана крохотную фляжку. Отвинтил крышку и сделал из нее глоток. — А что такое Родина? просто большой кусок земли? Люди на нем? Или, может быть, идея? Вы готовы умереть за идею? Я — нет. Я хочу жить. Хочу видеть, как растут мои дети. Хочу состариться рядом с женой. А вы? Вы готовы бросить жену и сына ради чьей-то выдуманной абстракции?

Я намеренно молчал. Он говорил так намеренно, чтобы пошатнуть мои внтуренние установки. Чертов психолог.

— У вас есть жена, капитан, — продолжал Брукс, уже тише, почти доверительно. — Сын. Егор, кажется? Ему семь месяцев, да? Как вы думаете, что с ними будет, если вы не вернётесь с этой войны? Кто о них позаботится? Хорев? Ваши друзья? Или их забудут, как забывают всех, кто отдал жизнь за эту страну? Вы же знаете, что такое беспощадная советская система. Она не прощает тех, кто стал неудобен. Если вы станете предателем — они отвернутся. Именно это уже пытался сделать Беркутов, но он совершил ряд ошибок и не смог довести дело до конца. Если останетесь героем — вас похоронят и забудут через год. А семья останется одна.

— Не трогайте мою семью, — сказал я тихо, но жёстко. Голос дрогнул — и я не стал этого скрывать. Пусть видит. Пусть думает, что задел.

— Я и не трогаю, — Брукс покачал головой, затянулся, выпустил дым. — Я просто спрашиваю. Вы думаете, ваше начальство не знает, что вы здесь? Знает. И если они решат, что вы стали неудобны — они от вас откажутся. Быстро. Без сожалений. Так все-таки, кто позаботится о них? Хорев? Он генерал, у него своих забот хватает. Ему скоро новые звезды получать. И он их получит, за какую-нибудь успешную операцию. У него сын в вашей группе, это мы тоже знаем. Вы думаете, он не отдаст приказ пожертвовать вами, если потребуется?

— Хватит, — сказал я. — Хватит играть на моих чувствах. Я не мальчишка, Брукс.

— Я не играю. Я просто хочу, чтобы вы поняли: вы здесь не потому, что вы герой. Вы здесь потому, что ваше начальство в очередной раз сделало вас пешкой. И теперь вы — мое задание. И я решу, что с вами делать. Но прежде чем решить, я хочу знать — чего хотите вы? Не Хорев, не ваша Родина, не ваша жена. Вы. Чего хочет сам капитан Громов?

Я повернул голову, посмотрел на него в упор.

— Вы считаете, я скажу вам правду?

— А почему бы и нет? — Брукс развёл руками. — Мы же просто разговариваем. Вам терять нечего. Вы, мой пленник. Я — ваш тюремщик, но не палач. Я могу предложить вам варианты. Много вариантов. Но чтобы выбрать правильный, я должен знать, что вы именно цените.

— Я ценю свою страну, — сказал я. — И свою семью.

— А себя? — Брукс прищурился. — Себя вы не цените? Свою жизнь?

— Жизнь дана для дела, — ответил я. — А не для того, чтобы её сохранять любой ценой, опускаясь ниже плинтуса. Лучше не жить вообще, чем быть ничтожеством. А для меня, предатель, это почти одно и то же.

— Красивые слова. — Он помолчал. — Но я в них не верю. Вы — не фанатик, Громов. Вы профессионал. И профессионал всегда знает цену своей шкуры. Я предлагаю вам сделку. Вы даёте мне информацию — я гарантирую вашу безопасность. И вашей семьи тоже.

— Какую информацию?

— Ну, можете решить сами. Например, о кротах в наших рядах. Они же есть, верно?

— Возможно. А если я откажусь?

— Тогда… — Брукс наклонился ближе, понизил голос почти до шёпота. — Тогда вы будете допрошены. С пристрастием. И никто не узнает, что с вами случилось. Вы станете одним из многих, кто исчез в подвалах ЦРУ. Ваше имя вычеркнут из истории. Семья получит похоронку — но не узнает правды. Друзья будут гадать, но никогда не найдут ответа.

— Вы не посмеете, — сказал я, но в голосе не было уверенности.

— Посмею, — Брукс кивнул. — У меня есть приказ. И я его выполню. Скажу больше — я буду получать удовольствие от процесса. Потому что вы заслужили, Громов. Сколько наших вы убили? И я буду спать спокойно, зная, что вы гниёте в бетонном мешке.

— От кого у вас приказ? — спросил я, посмотрев на него разъяренным взглядом. Приходилось подключать актерское мастерство.

— От моего начальства, — Брукс откинулся на спинку, сцепил пальцы на затылке. — Имя не имеет значения. Только результат.

— Да, вы правы. У меня есть важная информация, — сказал я медленно, выдерживая паузу. Голос мой стал тише, неувереннее. Я изобразил сомнение — то самое, которое он хотел увидеть. — Важная информация. Которую вы не знаете.

— Какая? — Брукс подался вперёд. Глаза его блеснули.

— Ваш крот — не единственный, — сказал я. Время пришло. Нужно использовать правду, чтобы заставить Брукса играть по моим правилам. — В совесткой контрразведке есть свой человек в ЦРУ. И он уже передал информацию о вашем Координаторе. Мое командование знает, кто отдаёт вам приказы и чего вы хотите достичь в Приднестровье! Но полагаю, это вас не удивит. А как насчет того, что против вашего командира прямо сейчас готовится покушение?

— Вы блефуете, — Брукс побледнел, но голос не дрогнул. Во взгляде мелькнуло что-то похожее на испуг.

— Проверьте, — ответил я. — Свяжитесь с Вашингтоном. Узнайте, всё ли в порядке.

Брукс вскочил с места, наградил меня странным взглядом, полным подозрения. Затем торопливо отправился в кабину пилота. Его не было минуты четыре. Вскоре он вернулся обратно.

— Ну что?

— Связь с Вашингтоном прервана. Грозовой фронт впереди.

— М-м-м… Похоже на плохие новости! — заметил я. — У меня такое бывало!

— Замолчи, Громов! — явно нервничая, бросил Брукс, однако голос его дрогнул. Все-таки его самоуверенность дала трещину.

Он ещё дважды спрашивал бортового техника о появлении связи, но ответ был отрицательный.

Наконец, Картер повернулся ко мне. Взгляд тяжёлый, изучающий.

— Ты хороший актер, капитан. Ваше начальство ничего не знает!

— Ну, почему же… Что-то точно планируется! А вы Картер, дурак! — ответил я спокойно. — Играете с огнём и не понимаете, что уже обожглись.

Вдруг самолёт ощутимо тряхнуло. Не сильно, но достаточно для того, чтобы оба охранника занервничали, тревожно вертя головами по сторонам. Где-то рядом, за иллюминатором, вспыхнула молния — такая яркая, что на секунду нас всех ослепило. Брукс вздрогнул, схватился за поручень кресла. Охрана замерла.

— Что это было? — спросил один из них.

— Гроза, — ответил пилот по внутренней связи. Голос его был напряжённым. — Попали в сильный грозовой фронт. Будет трясти.

— Обойти нельзя? — крикнул Брукс.

— Нельзя, полковник. Слишком широкий. Часа два-три тряски, пока не выйдем.

Самолёт тряхнуло снова. Сильнее. Я ударился головой о боковую часть рамы спинки кресла, зашипел сквозь зубы. Наручники звякнули о металл.

— Держитесь, — раздался голос командира борта. — Входим в зону турбулентности.

За окном вспыхнуло опять — ярко, бело, невыносимо. В ту же секунду раздался удар, такой силы, что меня подбросило в кресле. Запахло горелой изоляцией, озоном и палёным пластиком. Охрана закричала. Один из них слетел с кресла, ударился о переборку, застонал.

— Что случилось⁈ — Брукс схватился за поручень обеими руками.

— Молния! — голос пилота был встревоженным, почти паническим. — Молния попала в самолёт. Повреждены приборы. Передатчик сгорел! Черт возьми! Правый двигатель теряет мощность!

— Фак! — Брукс выругался, вскочил, но сразу же завалился обратно — самолёт накренился вправо. — Разворачивайтесь! Немедленно! Где ближайший аэродром?

— Азорские острова, полковник. База НАТО «Лажеш». До неё минут тридцать лету.

— Дотянем?

— Попробуем!

Самолёт трясло. За окном сверкали молнии, дождь хлестал по фюзеляжу, град барабанил по крыльям. Я смотрел на Брукса и не улыбался — хотя внутри всё ликовало. Судьба давала мне некоторую отсрочку. Только вот на выполнение задания это влияло отрицательно. Хотя, может и нет!

— Кажется, сама судьба вмешалась, полковник!

— Тихо! — рявкнул он, но уже без прежней решимости. Он был напуган.

— Это знак, — добавил я. — Может, вам не стоит везти меня в Вашингтон?

— Заткнись!

Самолёт неустойчиво летел на северо-запад, в грозу. Черт возьми, а если мы рухнем посреди атлантики?

* * *

Мы все-таки приземлились, почти через час.

Самолёт заходил на посадку тяжело, с отказавшим правым двигателем и повреждённой электроникой. Пилот посадил машину жёстко — мы практически ударились о бетон, подпрыгнули, снова ударились.

Дальше пошло мягче. Шасси выдержали. Тормоза взвизгнули, самолёт замер в самом конце полосы, не докатившись до ограждения каких-то двадцать метров.

Нас встретили военные в камуфляже НАТО. Врачи, техники, охрана — человек пятнадцать. Машины с мигалками. Пожарные. Началась суета, охрана стремилась поскорее покинуть потрепанный самолет.

Брукс выбрался первым, сразу же направился к ближайшей машине. Там переговорил с кем-то, потом вернулся.

— Выходите, капитан, — сказал он. — Прогуляемся.

Меня вывели из самолёта. Наручники снимать не стали. В лицо ударил холодный, солёный ветер с океана. Везде были американские военные — с оружием, с серьёзными лицами. На меня смотрели с удивлением и интересом.

Далее, меня отвели в одноэтажное здание в глубине базы — с небольшими окнами, железной дверью. Внутри пахло хлоркой, краской и сыростью. Охрана у входа — двое солдат, с винтовками М-16 в руках. Камера — три на три метра, голые стены, бетонный пол, одна кровать с тонким матрасом. Унитаз, раковина. В двери — зарешеченное окошко.

— Ваше новое место жительства! — бросил мне Брукс. — Рекомендую подумать о нашем разговоре!

— Я уверен, Брукс, — сказал я, глядя ему в глаза. — Вы меня пытать не будете! Вы же не мясник!

— Я не был бы в этом так уверен!

— Учту. Я же понимаю, что нужен вам живым.

Американец не ответил. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.

Я остался один.

Сел на кровать, прислонился спиной к холодной стене. Наручники с меня не сняли — они висели на руках, натирая запястья. В камере было темно, только тусклый свет пробивался через зарешеченное окно в двери.

Я оглядел камеру. Бетон, арматура под потолком, вентиляционная решётка в углу. Вентиляция узкая — не пролезть. Пол — монолит. Железная дверь, снаружи засов. Изнутри не вскрыть. Не взломать.

Охрана. Двое. Может быть, есть еще. Меняются, наверное, каждые два часа. Вооружены. Если попытаться совершить побег— убьют. Не задумываясь.

Я закрыл глаза и заставил себя дышать ровно.

— Все нормально, — сказал я себе. — Все идет так, как и должно быть. первый раз в дерьме, что ли? Да, здесь нет своих. Нет подстраховки. Нет запасных путей отхода. Да и нельзя мне бежать.

Я сжал кулаки. Потом разжал. Снова сжал.

Нужно продолжать вести беседы, тянуть время, играть. Нужно, чтобы Брукс поверил, что я готов поменять свою точку зрения. Затем показать, что сломлен. Что я готов говорить.

Я откинулся на спину, уставился в потолок. Задача непростая, учитывая, что такой подготовки у меня не было. Все это чистая импровизация, ошибки — это тоже нормально.

Мысль была ясной, как прицельная марка на оптике:

— Я должен внушить им, что моё мировоззрение пошатнулось. Что я устал. Что я хочу жить.

Я начал с малого. Не шумел, не бунтовал.

Через несколько часов, когда охранник принёс ужин — кашу, галеты и воду — я поблагодарил его. Он удивился, но ничего не сказал. Забрал посуду. Ушел.

Еще через три часа я попросил воды.

Почти сутки я сидел один, никто ко мне не заходил. Наконец, я подошел к двери. Постучал.

Открылось окно.

— Что нужно? — раздалось оттуда.

— Передайте полковнику Бруксу, — сказал я охраннику. — Я хочу с ним поговорить.

Вопреки моим ожиданиям, полковник пришёл через два часа.

Он был уставшим, помятым, но глаза горели холодным, профессиональным интересом.

— Так, так… Вы хотели меня видеть, капитан? Надоело одиночество?

— Не совсем, — медленно сказал я. — Я думал… О том, что вы говорили.

— И что вы надумали?

— Я устал, Брукс. — Я демонстративно вздохнул, посмотрел на него и не отвел взгляд в сторону. Взгляд я намеренно изобразил такой, какой бывает у человека, который начал терять надежду. — Наверное, вы правы. Ваше начальство я не знаю, возможно, все иначе. А моё за все годы ни разу не показало, что беспокоится и ценит своих людей… Генерал-майор Хорев… Хороший командир. Но он не всесилен. И если ему прикажут от меня отказаться — он откажется. Никто не знает, где я. Никто не поможет.

Брукс молчал. Смотрел, слушал.

— Я не хочу вечно гнить в ваших подвалах, — продолжал я. Голос мой был ровным, но внутри я скрежетал зубами от того, что произношу эти слова. — Неважно где, в Америке или здесь, посреди океана. Я не предатель, и никогда им не буду. Но я готов рассмотреть ваши условия.

— Интересно, почему пересмотрели свое мнение? Пытаетесь обмануть⁈

— Нет. Просто я хочу видеть, как растёт мой сын. Я хочу вернуться домой, к жене. И я хочу, чтобы они были в безопасности.

— Это разумно, — Брукс кивнул.

— Я отвечу на ваши вопросы, — сказал я. — Но не здесь. И не сейчас. Сначала — я должен быть уверен, что моя семья не пострадает. Что Хорев и руководство не узнает о моём… О моей инициативе!

— Это будет сложно, — Брукс покачал головой. — Но возможно.

— Я дам вам информацию. Частично. Только после того, как вы дадите мне доказательства, что моя семья под защитой.

— Вы не в том положении, чтобы ставить условия, Громов!

— Я в том положении, чтобы умереть, — ответил я спокойно. — Если вы хотите меня убить — убивайте. Но тогда вы ничего не получите. А если хотите получить максимум — договаривайтесь.

Брукс помолчал. Потом усмехнулся — не зло, скорее уважительно.

— Вы умный человек, капитан. Я передам ваш разговор начальству.

— Передавайте, — сказал я.

Он вышел. Я остался один.

Все следующие сутки я изображал сломленного человека. Пришлось подключить актерские таланты.

Я мало ел. Много пил воду. Сидел на кровати, на полу. Бродил туда-сюда. Охранник, который периодически заглядывал в окошко, видел перед собой человека, который сдался.

На третьи сутки снова пришёл Брукс.

— У нас будет разговор, — сказал он. — С важным человеком.

— С кем?

— С той, кто примет решение относительно твоей дальнейшей судьбы!