Народная молва всегда придавала много значения имени: поговаривали, что расправиться с яо, принявшими человеческий облик, можно, если назвать их истинную форму. Скажем, встретили вы лисицу-соблазнительницу – так назовите ее хулицзин, и она тут же растеряет все свое совершенствование и обратится хвостатой. Разумеется, в жизни все было не совсем так: истинное имя оказывало столь большое влияние лишь на мелких яо, которые только-только приняли человеческую форму и крепко за нее держались.

Была у этого и обратная сторона. Молодые демоны так или иначе зависели от человеческого восприятия: если их называют монстрами, они ими и становятся. Любому яо необходимо, чтобы человек дал ему имя и сказал, красивый он или нет, и таковым он и останется в веках. И чем сильнее этот человек, тем сильнее станет начальная форма демона. Так что легко предположить, насколько большой фурор произвела неожиданно открытая лавка Мо Хэ.

Пока Се Юньци хлопал глазами и пытался понять, как же так вышло, его самозваный Учитель уже собрал длинную вереницу его сородичей, которые недавно спустились с гор и стремились закрепиться в облике человека.

Хлопал глазами и старик-травник с другой стороны улицы, мигом потерявший всех клиентов. Яо стекались к прилавку Мо Хэ со всех концов призрачного рынка и даже оттеснили Се Юньци.

– Друг, ты уже и так красавчик, отойди-ка, не видишь, у меня срочная ситуация, – сказал один ужасно некрасивый дух, лицо которого было все в наростах и коросте. Он бесцеремонно отпихнул оцепеневшего Се Юньци и наклонился к даосу. – Уважаемый даочжан, я красивый?

– Сто монет, – равнодушно отозвался Мо Хэ, без всякого выражения разглядывая его жуткое лицо.

– А вы сможете исправить последствия этого? – спросил дух, махнув на свое лицо. – Это меня какой-то идиот обругал, когда я только превратился в человека, и вот так уже тридцать лет хожу! Мочи нет!

– Смогу, – невозмутимо продолжил Мо Хэ. – Если тот человек не был на стадии Бессмертной души.

– Ой, что вы, что вы, даочжан, это какой-то глупый крестьянин, я его тут же сожр… – Дух осекся, заметив, как лицо даоса начало вытягиваться. – Я с ним тут же провел воспитательную беседу, что так делать не стоит. Мы же, яо, тоже хотим мирно сосуществовать с людьми, да, даочжан? – Он попытался льстиво улыбнуться, но от этого его лицо стало еще страшнее.

Даос продолжал на него смотреть. Дух выругался под нос и полез в мешочек, доставая связку золотых бумажных монет.

– Вот, ровно сто, копил, откладывал на женитьбу на одной сливе… – пробормотал он и с большой неохотой протянул деньги Мо Хэ, хотя цепкие пальцы не разжал.

– Какой ты дух? – прервал его ворчание даос и достал пустой талисман.

– Столетний дуб, – отозвался тот.

– Подпиши здесь контракт. – Дух уставился на даоса с подозрением, но, поскольку деньги все еще были у него, контракт чисто теоретически не считался выполненным. Все демоны с большим подозрением относились к любым договорам.

– Зачем он?

– Я даю имя и комплимент, ты – деньги и обещание никого не убивать десять лет. Не хочешь – не подписывай. – Мо Хэ перевел взгляд на следующего в очереди. Се Юньци усмехнулся – как этот даос умело манипулировал желанием глупого растения! И невольно восхитился: даже в такой ситуации даос пытался обратить изначально злобных демонов к свету, пусть и не по их воле.

Как и ожидалось, дух заколебался.

– Результат гарантирован, – после долгой паузы сказал Мо Хэ и махнул рукой на Се Юньци: – Вот, сам погляди.

Се Юньци, которого внезапно включили в список удачных образцов некоего даочжана, возмущенно подумал: «Этот достопочтенный уже родился красавчиком!»

Дух с сомнением рассмотрел его лицо, и Се Юньци оскалился. В его глазах мелькнул красный огонек, и глупое растение испуганно сглотнуло.

– Ладно-ладно, – сдался он и поставил отпечаток пальца на контракте.

Мо Хэ свернул бумагу и скупо сказал, наполняя слова истинной ци:

– Цзо[124], ты очень красивый.

Сияние охватило духа, и тот испуганно вскрикнул, а все в очереди отпрянули в разные стороны от светлой ци.

– Убивают! – крикнул кто-то особенно трусливый.

Се Юньци крепче стиснул фонарик, прикидывая, сможет ли он вызвать сюда свой меч из духовного хранилища. В следующее мгновение он удивленно расслабил ладонь: а какого гуя он вообще собрался помогать этому собачьему даосу сражаться с разъяренными демонами? Разве не лучше загребать жар чужими руками и потом просто забрать ядро? Скольких за раз сможет одолеть Бессмертная душа? Да и тот только что оскорбил его снова, пусть пострадает! А потом Се Юньци, так и быть, возможно, вмешается и даст ему умереть легкой смертью.

Волнение прокатилось по толпе, и многие насторожились и ощетинились. Пусть на призрачном рынке и было негласное правило, запрещающее убивать, но все же после такой провокации…

Однако в следующий миг все ахнули.

– Какого…

– Да быть не может!

– Раздери меня кабан…

– Чтоб меня…

– Зеркало, дайте зеркало! – воскликнул дубовый дух. Кто-то тут же всунул ему бронзовое зеркальце, и дух расхохотался. – Вот это да! Чудеса!

Все, у кого были глаза, могли наблюдать, что короста и наросты с лица духа исчезли, лицо помолодело, горбатая спина выпрямилась. Дух по имени Цзо превратился в прекрасного молодого человека, который мог соперничать по красоте с шэяо.

– Спасибо! Спасибо! – Цзо низко поклонился несколько раз и даже попытался схватить Мо Хэ за руку, чтобы поблагодарить, но тот увернулся. Цзо ничуть не обиделся и весело пошел прочь, говоря, что теперь ему эта паршивая слива и в подметки не годится!

Остальные яо воодушевились и принялись рыться в кошельках и мешочках, доставая бумажные монеты. Мо Хэ вытащил из рукава чистые талисманы, обвел очередь взглядом и объявил:

– Сто монет за имя. Двести за комплимент.

Толпа потеряла дар речи. После первого изумления они зашумели, как цикады и кузнечики, забулькали, как кипящая похлебка[125]:

– Что это за грабительская наценка в два раза?!

– Даже в центре столицы никогда не бывало таких скачков в стоимости!

– Это грабеж средь бела… посреди ночи!

Се Юньци с трудом сдержался, чтобы не присвистнуть. Вот уж действительно, вор кричит: «Держи вора!» Хитрые и коварные яо сегодня ночью на призрачном рынке столкнулись с еще более хитрым и коварным величайшим заклинателем эпохи, который всего за тысячу монет избавил Чанъань от демонических убийств на ближайшие десять лет.

Неожиданно для него скупец Мо решил не тратить полную ночь на то, чтобы ограбить всех яо на рынке. Набрав вскоре тысячу монет, он молниеносно свернул лавочку и вернулся к старику-травнику, который сидел с таким мрачным видом, будто даос убил всю его семью. Яо разочарованно провожали его взглядами, но задерживать не осмеливались.

– Тысяча монет. – Мо Хэ протянул деньги. – Как и договаривались: до конца ночи. Мне нужен Призрачный лотос.

Старик кисло посмотрел на него. Мо Хэ почти видел, как тот пытается придумать отговорку, но в конце концов вздохнул и принял деньги. Старик согнулся, залезая под прилавок и без конца бормоча:

– Молодежь нынче… Не то что раньше, никакого уважения к старшим…

Се Юньци закипел: какой же желчный противный старик, вот бы его сожрать!

Кряхтя и вздыхая (и совершенно не обращая внимания на гневные взгляды некоего достопочтенного), старик вылез из-под прилавка с потемневшей от времени деревянной шкатулкой. Он протянул ее Мо Хэ со словами:

– Для хранения необходимо постоянно поддерживать чистую янскую энергию, иначе Призрачный лотос рассеется. Не открывай шкатулку, пока не придет время, или все будет зря. Использовать его можно только в чистую лунную ночь, когда иньская ци особенно сильна. Но лучше рассеять его поскорее и никогда не делать то, что ты задумал.

– Спасибо, чжэньжэнь. – Мо Хэ почтительно поклонился и аккуратно положил шкатулку в свой мешочек-цянькунь. После этого он стремительно направился прочь.

Се Юньци поспешил за ним, кипя от злости.

– Учитель, что за чушь он нес? Сначала не хотел продавать, потом посоветовал просто выкинуть! Желчный старик, старая черепаха, тьфу! На вашем месте я бы вообще разнес его прилавок к гую!

Мо Хэ покосился на него.

– Ты съел сердце леопарда, раз решил перевернуть прилавок самого Шэнь-нуна?[126]

Се Юньци сбился с шага и изумленно обернулся. Но за прилавком уже никого не было. Великий травник бесследно исчез.

– Чепуха! – не поверил Се Юньци. – Учитель, вы меня обманываете! – Он бросился его догонять и заметил слабую улыбку, мелькнувшую на губах даоса. – Точно обманываете!

– Кто знает? – загадочно отозвался Мо Хэ и снова улыбнулся, наблюдая, как забавно меняется лицо его второго ученика. – Мы уходим.

Се Юньци закивал, совершенно позабыв о том, что собирался напасть здесь на даоса и разделаться с ним, пока тот уязвим. Гораздо больше мозги некоего достопочтенного занимала мысль о том, был ли травник великим императором древности или же просто надменным старым мешком с костями, который заслуживал трепку?

* * *

Когда они покинули призрачный рынок и снова прошли через закрытые ворота Чанъаня, Мо Хэ махнул рукой, накрывая себя и ученика завесой невидимости, и только их следы на глубоком снегу уходили вдаль.

Наверняка потом стражники придут в недоумение, что за странные дела сегодня ночью творились в столице. По тавернам и чайным разнесется история о том, как какой-то стражник, несущий службу, столкнулся перед днем зимнего солнцестояния с нечистой силой: двое «людей» дошли до ворот и исчезли в воздухе, а шичэнь спустя появились следы пары невидимок. Сказители и сплетники начнут спорить, были ли это бессмертные, забредшие в Чанъань в зимнюю ночь, или же злые духи, и стражники чудом избежали гибели. Легенда обрастет подробностями, от которых стынет кровь в жилах, и в конечном итоге будет даже поставлена на сцене и отпечатана на желтых страницах под названием «У ворот Сюаньу лед и уголь не соединятся»[127]. В ней женщина – бесплотная душа безвременно погибшей красавицы в ярко-рыжей лисьей накидке – не может обрести покой, потому что однажды ее предал мужчина и она покончила с собой, и вот она ищет себе жертву, дабы высосать из нее янскую энергию. Но у городских ворот она столкнется с храбрым чернооким и чернобровым капитаном городского гарнизона, который не побоится сразиться с нечистью, но увидит прекрасную душу красавицы и беззаветно влюбится в нее. Однако их любовь невозможна – потому что одна мертва, а второй жив. И, не вынеся разлуки с любимой, капитан покончит с собой и отправится к Желтым источникам, потому что в нем нет злобы и он не сможет стать призраком. Дважды потерявшая возлюбленных, несчастная женщина каждую ночь будет приходить к воротам Сюаньу, скрывая облик, и лишь цепочка следов на снегу укажет, что она все еще здесь, хочет избавиться от мук подлунной жизни и отправиться к Мосту беспомощности, где возлюбленный по-прежнему ждет ее…

Однажды эта книжица попадет в Третий дворец, и некий достопочтенный с интересом ее прочтет, совершенно не узнав в этих двоих себя и паршивого даоса. Он лишь посмеется над глупостью смертных и духов и скажет Сяо Шэ: «Ну и идиоты несчастные, кто мешал ей убить его, поглотить его янскую энергию и стать сильнее, а он бы озлобился и обратился призраком, вот тогда было бы весело. Будь на ее месте этот достопочтенный…» И он пустился бы в длинный, многословный и ужасно хвастливый рассказ о том, как разобрался, с этой ситуацией и легко победил глупого капитана стражи. Сяо Шэ вежливо покивает, а Ин Тао попросит рассказать еще какую-нибудь историю. И счастье тому самоубийце, который решил написать «У ворот Сюаньу лед и уголь не соединятся», что некий достопочтенный никогда не помнил о том, какая у него есть одежда.

Но все это дела далекого будущего. А пока красавица Се и тот самый глупый капитан, то есть паршивый даос, неторопливо шли к поместью Лу.

Се Юньци неприятно поморщился и потер грудь.

– Неужели это единственный способ? – спросил он недовольно. В мире живых так и шел снегопад, устилающий толстым ковром улицу, ведущую от надвратной башни, и оттого изящные сапоги Се Юньци скоро промокли.

– Нет, есть еще один, – отозвался даос.

Се Юньци многозначительно посмотрел на него, будто говоря: «Так чего же ты потащил этого достопочтенного таким ужасным способом, смерти ищешь?»

– И какой же?

– Умереть. Тогда без проблем сразу окажешься в подлунном мире, – невозмутимо проговорил Мо Хэ.

Се Юньци споткнулся и раздосадовано цокнул языком. Почему чем дольше он знал эту проклятую черепаху, тем язвительнее та казалась? Раньше он думал, что даос похож на гору Тай, неприступную и холодную, но чем лучше его узнавал, тем больше Се Юньци казалось, что Мо Хэ просто сдерживает себя и где-то внутри него пылает огонь. Тогда, в Сянъяне, Цай Южун почти вывел его из себя, но получил лишь холодную ярость. Что случится, если Алый клинок Небес вспомнит о крови?

Се Юньци и сам порой не замечал, в какую сторону дрейфуют его мысли. Тряхнув головой, он отогнал их и спросил:

– Зачем вам Призрачный лотос? – Этот вопрос занимал его все это время, но на рынке было слишком много людей и духов. Теперь же они остались наедине.

Даос бросил на ученика косой взгляд и вместо ответа потянулся к фонарику, который все еще держал Се Юньци. Его пальцы на мгновение коснулись руки Се Юньци, и тот отдернул ее.

– Тебе это больше не понадобится, – вместо ответа сказал даос и, забрав фонарь, щелчком пальцев уничтожил его. Белая бумага рассыпалась в пепел, оставшийся на снегу.

Се Юньци поджал губы. Он понял, что даос не собирается отвечать. А когда Третьего господина игнорировали и не давали ему желаемое, он начинал злиться и зубоскалить.

– Собираетесь перейти в призрачные совершенствующиеся? Могу помочь с переходом…

«…В подлунный мир», – закончил про себя Се Юньци и сладко улыбнулся, обнажая клычки.

– Спасибо, мой ученик, этот Учитель как-нибудь обойдется без твоей помощи, иначе, боюсь, придется мне влачить жалкое существование в иньском мире, потому что я не соберу достаточно злобы. – Мо Хэ равнодушно отнесся к подколке и похлопал его по плечу.

Се Юньци скрипнул зубами, его ухмылка пропала. Нет, он не ошибся – вонючий даос действительно стал намного язвительнее и свободнее с ним!

К сожалению, пронзить клинком паршивую черепаху Третий господин сейчас не мог, потому что даже в просто идущем рядом Мо Хэ чувствовалась сила Бессмертной души. Раньше Се Юньци не замечал этого, будто даос намеренно скрывал совершенствование, но теперь словно привык и ощущал пульсирующую энергию, исходящую от него. А может, всему виной парные медитации, благодаря которым Се Юньци слишком близко познакомился со светлой ци. И даже его приступы гнева стали сходить на нет, когда отторжение прошло.

Будь некий достопочтенный чуть поумнее, он бы легко догадался, с чем это связано, но увы, Елан считал себя великим[128].

Так они и добрались в тишине до поместья Лу и беспрепятственно вошли внутрь. Мо Хэ попрощался с учеником и направился в свои покои. Запершись в комнате, он достал шкатулку, которую заключил в сферу из светлой ци. Шкатулка, мерцая, повисла в воздухе, а Мо Хэ уселся в позу лотоса и достал тетрадь из рукава. За окном тихо падал снег, а Мо Хэ в свете пламени свечи смотрел на свои записи, и собственный почерк сливался с чужим, летящим и острым, как пики гор Ишань. Мо Хэ закрыл глаза и снова увидел высокие столпы земли, вонзающиеся в небо, которые он мог воспроизвести в памяти без малейших ошибок. Он не видел их уже больше ста лет, но до сих пор помнил каждое дерево, каждую трещину в камне, потому что смотрел на них часами во время ночных дежурств.

Память заклинателя – и дар, и проклятие. Мо Хэ помнил не только пики, но и человека, который частенько проводил с ним ночные дежурства. Такой же острый, как скалы, такой же непостижимый, как облака, окружающие Ишань. Такой же лживый, как бездна, скрывающаяся за обрывом.