Усевшись рядом с палачом, Лиам почувствовал себя в безопасности. Своеобразное заявление, не правда ли? Архангела они отпустили.

Пока фургон мирно катил по дороге, Лиам позволил себе немного расслабиться, потому как впереди его ждало немало трудностей. Они доставили убийцу с грузовичком в Особняк, и сразу же поехали дальше. Лиам даже не повидал Клеа. И к лучшему. Ему и так хватало сложностей.

Сансон первым нарушил молчание.

– Как тебе живётся в Особняке? Нравится? Есть у тебя там друзья?

– Да, конечно, всё хорошо.

– Очень важно иметь друзей. У меня, когда я рос, друзей, можно сказать, не было. Только у себя в семье я находил тепло и доброту, которые согревают сердце.

– Неужели совсем не было?

– Не забывай, я был сыном и внуком исполнителя. Чтобы я мог спокойно учиться, моему отцу пришлось отправить меня в пансион очень далеко от Парижа – я учился в Руане. Но не слишком долго. Один из учеников прознал, кто я такой, и все родители объединились и потребовали моего отчисления. Они пообещали забрать своих детей из пансиона, если меня не отчислят. Тяжкое наступило для меня время. Я чувствовал себя проклятым, хотя ничего дурного не совершил.

Жнец замолчал.

– Так значит Вы получили образование? – не без удивления спросил Лиам.

– А ты как думал? Что исполнитель высочайшего класса тёмный мужлан? Представь себе, я учился в Лейденском университете[19]. Я хотел стать физиком. Я не хотел быть палачом. НЕ ХО-ТЕЛ!

Сам того не заметив, Сансон употребил слово «палач».

– И что же произошло? – спросил Лиам.

– Мне было пятнадцать, когда отца парализовало. Нас было десять детей, и я был старшим. Кто кормил бы семью, если бы я продолжал ученье? – Сансон грустно покачал головой. – Я обязан был стать преемником отца, иначе он подумал бы, что я презираю его ремесло, считаю его для себя недостойным, это принесло бы ему страдание. Я хотел с ним поговорить обо этом и не один раз, но так и не решился. Бабушка – я её очень любил! – постоянно твердила мне о моём долге. Она много хлопотала обо мне и убедила, что я, несмотря на юный возраст, имея рядом помощников, справлюсь с делом. Надо сказать, что я и тогда был уже очень крепким. – Он тяжело вздохнул. – Да, беда, беда… Столько лиц проходит передо мной по ночам.

Лиам подумал, что Сансону не помешал бы толковый психолог. Сам он мало смыслил в этом деле, но решил хоть немного ему помочь.

– И кого же вы видите во сне?

– К примеру, графиню дю Барри. Благородного сердца женщина, в юности я был в неё влюблён. Она потом стала любовницей Людовика Пятнадцатого, и ей этого не простили. Когда я увидел её голову в корзине… – Сансон сглотнул, его глаза увлажнились. – У меня так много воспоминаний, которые я хотел бы забыть! Сколько плачущих, молящих о пощаде женщин без вины попавших на эшафот!.. Очень тяжёлое воспоминание. О тех, что высоко держали голову, вспоминать тоже тяжко, но не так болезненно. А неоперившиеся юнцы, едва простившиеся с детским возрастом? А никому уже не опасные старики?..

Сансон замолчал, погрузившись в горестные мысли.

– А что касается 21 января 1793 года…

Сансон снова замолчал.

– 21 января 1793 года? – начал вспоминать Лиам. – Так это вы казнили Людовика Пятнадцатого?

– Гражданина Луи Капета? Да, я. Но я этим не горжусь. Роялистом я не был, но не думаю, что король заслуживал смерти. Я и сейчас слышу нескончаемую барабанную дробь. Весь город был в страшном напряжении, а я в миллион раз сильнейшем. Мало того, что меня принуждали исполнить то, чего я не одобрял, но роялисты повсюду громогласно объявили, что не позволят свершиться подобному преступлению. Мне пришлось призвать себе в помощников двух моих братьев, они работали исполнителями в других городах. С одной стороны, мы были бы рады, если нам не дадут исполнить нашу работу, с другой, мы опасались за наши жизни. Когда мы в роковой день вышли из дома, нам на каждом углу чудились заговорщики. Хоть исполнитель ничего не решает, вся вина возлагается на него. – Горькая кривая усмешка появилась на его губах. – У меня был меч, кинжал и четыре пистолета, заткнутые за пояс, пороховница с порохом и полные карманы пуль – всё спрятано под моим хупеландом.

«Хупеланд» – это, очевидно, название его широкого плаща. Тон Сансона стал, можно сказать, доверительным.

– Мы с трудом продвигались по улицам, они были запружены народом. Однако никто не остановил наш экипаж! Когда мы приехали на площадь Революции, там уже стояла гильотина, её поставили мои помощники. Но я всё ещё надеялся, что нам не придётся ею воспользоваться.

– И Вы не поехали за королём в Консьержери?

– Нет, он находился в тюрьме Тампль. Его привезли в берлине, запряженной двумя лошадьми, окружённой отрядом кавалерии, чтобы вразумить народ. Когда я увидел, как кортеж въезжает на площадь, у меня упало сердце. Приверженцы короля многое обещали, но так и не вмешались. И вот… два жандарма, они сидели впереди на козлах, спустились и открыли дверцу – сначала вышел священник, потом король. Полный достоинства. Я бы даже сказал, величия. На площади настала мёртвая тишина. Только барабаны били и били, и в такт им бились наши сердца. Когда королю связывали руки, я всё надеялся, что что-то произойдёт, что кто-то помешает мне опустить резак. Но нет, ничего. Король поднялся по лестнице на эшафот. С чувством безнадёжности я огляделся – вокруг нас стояли вооружённые солдаты, а за ними плотно стеснившийся молчаливый народ. Король заговорил. Он произнёс громко и отчётливо: «Французы, вы видите, что ваш король готов умереть за вас. Пусть моя кровь послужит вашему счастью. Я умираю неповинным в том, в чём меня обвиняют!».

Лиам, сам того не заметив, закусил губу.

– Я не мог ничего другого, как только выполнить свой долг… – закончил Сансон и будто весь сгорбился. – Хуже всего, что мне не было подарено утешение, будто я выполнил волю народа. В этот день я видел в глазах только смятение. Несколько одержимых испускали радостные вопли, остальные опускали глаза. – Сансон снова распрямился. – Я слышал, как потом кое-кто говорил, будто король трусил на эшафоте, и это повергало меня в гнев. Я там был! Я! Я слышал каждое его слово! Какая низость! Какая низость!..

С тяжёлым чувством Лиам отвернулся к окну, решил посмотреть, где они едут, чтобы немного отвлечься от услышанного. Похоже, они проезжали через большой город.

– Было много и других неповинных людей, которые познакомились с резаком, они тоже не заслуживали смерти, – снова заговорил Сансон. – Кое-кто смеет говорить, будто для моего ремесла нужна жестокость. Нет, напротив, нужны мужество и человечность. Худшей минутой в моей жизни была та, когда меня назначили исполнителем, и самой счастливой, когда я передал свои обязанности в другие руки.

– Мне кажется, Вы уникальный палач, – улыбнулся Лиам.

– Ошибаешься. В нашей семье все старались понять своё предназначение, размышляли о правосудии, о приговорах, которые оно выносило, о страданиях и муках. Как об этом не думать, когда ты со всем этим имеешь дело каждый день? Дед, отец говорили со мной об этом, об этом раздумывал мой сын, а потом мой внук. Дневники, которые мы вели при жизни, свидетельствуют об этом[20]. По счастью, у моего внука были только дочки, и ремесло перешло в другую семью.

С этими словами Сансон остановил фургон и вышел из кабины.

Вечерело. Фургон стоял на пустынной деревенской улице. Они вошли в палисадник перед небольшим двухэтажным домом. Над крыльцом была двускатная крыша. Рядом каменный цилиндр с дверцей – колодец.

– Дом священника, конфискованный революцией, – объяснил Сансон. – Я купил его в качестве загородного дома, чтобы укрыться от городского шума. Ращу здесь лекарственные травы, лечу своих соплеменников.

– Лечите людей?

– Лечу. Я же сказал тебе, исполнитель исполнен сострадания, сострадание укоренено в его сердце и проявляется в самых разных обстоятельствах и по-разному. Каждый день недужные стучатся ко мне в дверь. К счастью, я не только провожаю в последний путь. Я чувствителен к немощи и боли куда больше многих.

Лиам снова улыбнулся Сансону. Этот палач был ему решительно по душе.

Дом и колодец были на вид совершенно настоящими, а вот печь для хлебов была туманной и призрачной, как будто никогда и не существовала. Лиам вошёл в дом: там всё было таким, каким было во время революции, и теперь тоже казалось призрачным. На стене висел кроваво красный плащ, в который никогда больше не облачался Сансон – память о тяжком и страшном ремесле.

Лиам проследовал за хозяином в кабинет, заставленный книжными шкафами с книгами. Под большим распятием из слоновой кости – каменный череп, и в нём святая вода. А в углу – кто бы мог подумать! – виолончель. Невероятно!

– Я и теперь часто играю, – сказал Сансон, заметив взгляд Лиама.

Палач любил читать книги, играл на виолончели…

Лиаму стало неловко за вопросы, которые он задавал Сансону.

– Я играл на фаготе, но теперь мы с Леонидом играем на авлосе, – будто в оправдание сказал он.

– Знаю, знаю, на греческой флейте. Спартанцы аккомпанируют на ней, танцуя пиррихий, свой военный танец.

Надо же! Жнец и об этом знает!

Сансон снял со стены длинный клинок в красных кожаных ножнах и показал Лиаму.

– Думаю, ты догадался, для чего он служил до изобретения гильотины…

– Думаю, да…

– Он может нам пригодиться.

И Лиам вдруг почувствовал, насколько предстоящая операция непредсказуема и опасна.