Лучше бы я поехала на метро. Там никто не гудел бы мне в ухо, как тромбон, на одной мажорной ноте, вызывая желание выпрыгнуть из машины на полном ходу.

У Костика, сынишки Бори и Джули, такая манера сообщать миру о своем в нем присутствии. У него ничего не болит, он ничем не расстроен, просто почему-то не может бодрствовать беззвучно. Мне кажется, его трубный рев сродни деловитому тарахтению механизма, который характерными звуками дает понять, что вполне исправен и нормально функционирует.

За пять месяцев с момента рождения Костика его родные и близкие нашли только три способа временного прекращения младенческого рева. Костик не орет а) когда спит, б) когда ест и в) когда сосредоточенно пробует что-то на зуб. И чем меньше у этого чего-то шансов получить рекомендации педиатров и специалистов по детскому питанию, тем продолжительнее период затишья, сопровождающий дегустацию.

Однажды мне довелось наблюдать, как Костик сунул в рот собственную ногу, и, клянусь, я наконец поняла, почему Бармалей у Корнея Чуковского предпочитал мармеладу и шоколаду маленьких («да, очень маленьких!») детей: очевидно, они в высшей степени вкусные. Если бы у Костика уже были зубки, он бы сам себя съел, как мифический Уроборос.

В этот день случилось небольшое, но очень приятное и, главное, своевременное чудо: был открыт четвертый способ утихомирить голосистого младенца.

Это произошло в квартире тети Иды: мы заехали за ней на Петроградку, чтобы потом вместе отправиться к Марфиньке. Тетушка была уже почти готова к выходу, но задержалась у зеркала в прихожей, решая трудную задачу: какие бусы надеть к жакету цвета бургунди, гранатовые или коралловые.

— Гранат или коралл, коралл или гранат? — бормотала она, хмуря аккуратно подкрашенные брови и поочередно прикладывая к шее названные украшения.

Мы с Джулей, на руках у которой помещался Костик, нетерпеливо переминались на пороге у открытой двери. Младенец радостно орал, одобряя все варианты разом. Тетя Ида колебалась.

И тут по ступенькам деревянной лестницы, ведущей в светлицу на втором этаже, плавно стек Волька — тетушкин питомец мейнкун.

Младенец, увидев кота размером с парковую скамью, вытянулся в струнку, замер столбиком, восторженно икнул и замолчал.

— Костик, что с тобой? — встревожилась любящая мать.

Рот младенца открылся шире, но из него не вылетело ни звука. Взгляд лазоревых глаз, похожих на круглые сапфировые бусины, прилип к коту, отслеживая его дальнейшее перемещение.

Если бы ребенка именно в этот момент сфотографировали для семейного альбома, я бы предложила подписать снимок так: «О Майн Кот!»

— Мо, — мимоходом благосклонным басом мявкнул Волька, что я уверенно перевела с кошачьего как «Можешь расслабиться, пацан, ничего необычного, я всегда так прекрасен».

— Тебе котик понравился, да? — Джуля встряхнула сына, а тот на нее даже не взглянул.

— Тетушка, дорогая! — Меня осенило. — Давай возьмем с собой Вольку!

— Зачем? — Родная старушка всецело сосредоточилась на решении своей дилеммы. — Коралл или гранат, гранат или коралл…

— Затем, что кот поразительно благотворно действует на младенца! Слышишь? — Я подняла палец.

— Что? Ничего не слышу.

— Вот именно! Наконец-то стало тихо!

— Мо, — важно молвил кот, что в данном случае означало «моя заслуга, несомненно».

Кошачий язык — котолингва, как я его называю — очень выразительный, но экономный. Одно «мо» в нем может выражать бесконечное множество смыслов, которые постигаются исключительно ситуативно.

— Хм. В самом деле. — Тетушка наконец определилась: — Гранат! — Коралловые бусы вернулись в шкатулку. — Волька, пойдешь с нами в гости?

— Мо, — снисходительно согласился кот.

— «Можно, если там меня накормят», — перевела я специально для Джули.

Тетушка-то кошачий язык знает уже так хорошо, что могла бы стихи на нем писать.

И мы вышли во двор к машине, в которой нас ждал Боря, впятером: Джуля с Костиком на руках, тетушка с котом у бедра — точь-в-точь матриарх амазонок с ручным тигром — и я с улыбкой на губах.

В тот момент я думала: а день-то налаживается!

Ошиблась, конечно же.

Дверь нам открыла Ирка. Она ночевала у Марфиньки, потому что после эпической битвы за красоту кто-то должен был навести порядок в квартире, по которой будто Мамай прошелся. Даже два Мамая: когда дело доходит до выбора нарядов и аксессуаров к ним, тетушка и Марфинька забывают о своей любви к аккуратности и заведенному порядку и делаются разрушительны, как Пересвет с Челубеем, объединившиеся против общего врага.

Я могла только посочувствовать подруге. Она до позднего вечера разгребала курганы тряпок и завалы коробок у шкафов и под антресолями.

Наверное, именно этим объяснялся ее недовольный вид.

— Вэлкам. — Ирка шире распахнула дверь и выше подняла брови, увидев за моей спиной остальных участников делегации.

Замыкающим шел Волька. По-прежнему молчаливый Костик изогнулся червячком на материнском плече, высматривая поразившего его кота за спиной Джули, идущей предпоследней.

— Хау а ю? — спросила я подругу, поскольку она первой заговорила по-английски.

Не иначе, это ей подготовка к встрече с лордом Бэкингемом навеяла.

— Ай эм файн. Бат мисс Зарецкая из нот файн, — ответила Ирка.

— Вай?

— Вай, вай, какие люди! — В прихожую выплыла сама мисс Зарецкая, и я сразу все поняла. — Людочка, Зиночка, а это, должно быть, младшенький Требушинский — Витенька?

— Вообще-то это Костик, — пролепетала Джуля. — А я…

— А ты сегодня Зиночка, — обернувшись к ней, ласково, но твердо сказала тетя Ида.

— И милый Барсик с вами! — Марфинька наклонилась погладить Вольку, но тот увернулся и порысил в кухню, к холодильнику.

— Итс нот Бэкхемс дэй, — будто извиняясь, развела руками Ирка.

— Это День Комсомола, — кивнула тетушка.

Так она на языке Эзопа деликатно называет те дни, когда у Марфиньки случается ее фирменное помрачение рассудка, при котором восьмидесятишестилетняя мадам Зарецкая превращается в шестнадцатилетнюю мадемуазель.

Меня комсомолка Зарецкая знать не знает и видеть не хочет, я в эти дни для нее пустое место. Это немного обидно, но вполне удобно: не надо притворяться кем-то другим. Ирку юная Марфинька называет Людочкой, Вольку — Барсиком, всех остальных — как угодно, не удостаивая раз и навсегда закрепленными именами, и только тетушка для нее неизменно остается самой собой. Причем шестнадцатилетняя Марфинька будто не замечает седин и морщин давней доброй подруги, искренне считая ее своей ровесницей-школьницей.

— Идочка, наконец-то, я так ждала тебя, мы же собирались в Таврический сад, ты не забыла? Ах, какие милые бусики, это гранаты? И прелестный жакетик! — Марфинька завертела тетушку, потащила по коридору, бросив Ирке через плечо: — Людочка, предложи пока Зиночке чаю, мы вас оставим на одну минуточку…

Скрипнула, открываясь, и хлопнула, закрываясь, дверь хозяйской спальни.

— Фух, — выдохнула Ирка, устало опускаясь на пуфик в прихожей. — Она так с самого утра егозит. Не представляете, как утомительно быть этой ее Людочкой.

— Мне и ее Зиночкой быть неохота, — призналась Джуля и крепче прижала к себе Костика, который спокойно воспринял перспективу переквалифицироваться в Витеньку, но запрыгал, пытаясь вновь увидеть удалившегося Вольку. — Можно я возьму шляпку с вуалью и мы сразу пойдем?

Костик, лишившись благотворного воздействия кота, уже гудел, как разогревающийся мотор, твердо обещая вскоре выдать приличные децибелы.

— Вуалетки здесь. — Ирка встала, открыла шкаф, потянулась и сняла с верхней полки большую картонную коробку с надписями «С Новым годом!», «Елочные украшения» и «Московский стекольный завод М.П.С.С.». — Какую возьмешь?

— С самой густой и темной сеткой. — Джуля быстро сориентировалась в представленном ассортименте, свободной от удержания младенца рукой схватила подходящую шляпку и ею же нам помахала: — Пока-пока! Костик, скажи тетям спасибо-до свиданья…

Костик добавил своей увертюре громкости.

— Мы побежали! — Джуля выскочила за порог, не дав нам услышать новую арию, спасибо ей за это большое.

— Планы меняются. — Вернулась тетя Ида, уже без милых бусиков и прелестного жакетика, явно отданных на откуп юной кокетке. — Девочки, я вынуждена просить вас об одолжении. Сходите, пожалуйста, на эту выставку вместо нас с Марфой!

— К Бэкингему? — Ирка сверкнула глазами.

— Да, чтоб ему пусто было… Явился, перебаламутил всех. — Тетушка, качая головой, прошла в гостиную. Оттуда позвала: — Вот пригласительный! Он как раз на две персоны.

— Откуда это? — Я подоспела первой, взяла белую с золотыми буквами картонку — приглашение на открытие выставки.

— Вчера в почтовом ящике нашлось. — Тетушка вздохнула. — Ах, напрасно мы убили целый день на подготовку… В таком состоянии Марфе на этом вернисаже делать нечего, она Жорика не вспомнит и не узнает.

— Зато ты вспомнишь. Сходи сама, не с Марфинькой, так с Иркой, — предложила я.

— Что ты, что ты! Как я могу сейчас оставить Марфу, она же дитя неразумное! Нет, нет. — Тетушка помотала головой. — Мы пообедаем и отправимся гулять в Таврический сад, потом зайдем в пышечную на Желябова, Марфе там всегда нравилось, может быть, сходим в кино, надо посмотреть, что сегодня дают в кинотеатре «Аврора»…

Она побрела в гостиную, на ходу доставая из сумочки-кроссбоди свой смартфон.

— Что за пышечная на Желябова? — заинтересовалась Ирка. — Мы там были?

Она очень любит разные вкусняшки.

— Сто раз, — кивнула я. — Это та, в которой вечно очереди: на Большой Конюшенной. Желябова — прежнее название улицы, тетя явно строит программу дня с учетом более или менее знакомых юной Марфиньке реалий Ленинграда.

— Грамотно, — одобрила Ирка и вернула на антресоли вуалетки.

— Интересно, что такое М.П.С.С.? — задумалась я, провожая взглядом коробку с надписями.

— Как КПСС, только на другую букву? — предположила подруга. — Еще какая-то партия Советского Союза? Не Коммунистическая, а… я не знаю… Модернистическая?

— Тогда уж Модернистская, но такой точно не было.

— Может, Марксистская? Или Мазохистская?

— Монархическая?

— Матриархальная?

Перебрасываясь словечками и хихикая, мы прошли в нашу спальню — Синюю, иначе Голышовую. Там на кровати, которая сегодня ночью пустовала, потому что обычно ее занимаю я, лежали аккуратно разложенные платья. Одно светло-желтое, с вышивкой черным гарусом и бисером, другое изумрудно-зеленое с перламутровыми блестками.

— Это нам? — Я восторженно ахнула и потянулась к желтому, поскольку оно было поменьше.

— Не помню, я его битый час утюжила, — ворчливо предупредила подруга. — Не знаю, как они в то время обходились без отпаривателей? Обычный утюг на этих финтифлюшках буксует и царапается.

— Но красотища же! — Я приложила к себе платье и повертелась у зеркала.

— Красотища редкая, — согласилась подруга. — И этот их вернисаж с Бэкингемом — как раз подходящий повод ее выгулять. Только надо придумать, что делать с волосами. Завить и распустить или, наоборот, уложить? Как тогда делали?

— Платья в стиле ар-деко, такие носили сто лет назад, конкретно эти — удачная стилизация. Думаю, Марфинька разжилась ими в театральной костюмерной, — предположила я. — Интересно, из какого они спектакля?

— Из «Тетки Чарли», — ответила мне тетушка, заглянув в дверь, которую мы оставили открытой. — По пьесе английского драматурга Брэндона Томаса.

— Смотри-ка, как хорошо подходит! И драматург английский, и выставка, и Бэкингем! — обрадовалась Ирка.

— А подходящие прически можете посмотреть здесь. — Тетушка подошла к книжному шкафу, пробежалась пальцами по глянцевым цветным корешкам иллюстрированных альбомов, вытащила один — под названием «Шик декаданса». Открыла, прочитала с листа: — Роскошный геометричный и пастельно-цветовой декаданс ар-деко был крайне современен на рубеже XX века… Держите, вдохновляйтесь. — Она вручила мне альбом. — А я пойду готовить обед.

— Помочь? — Я передала альбом Ирке.

— Не нужно. Будет лучше, если вы тут посидите тихо, не попадаясь Марфе на глаза и не будоража ее. Тет-а-тет со мной она поспокойнее, а на публике непременно начинает играть. — Тетушка виновато улыбнулась и вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.