— Он что-то спрятал тут, у меня? — Марфинька широко распахнула глаза, и они тут же подернулись влажной пеленой. — Хотите сказать, что внезапное пылкое чувство Жорика ко мне было всего лишь игрой, на самом деле его интересовала только моя квартира как место, где можно устроить тайник?!

— Да ничего подобного! — Тетушка поспешила успокоить подругу, бросив укоризненный взгляд на меня. — Конечно же, Жорик был отчаянно в тебя влюблен! Просто одно другому не мешает, понимаешь?

— Мухи отдельно, котлеты отдельно, — брякнула Ирка.

— Я муха?!

— Вы котлета!

Я оценила выражение лица Марфиньки и не смогла сдержать смех. Рядом мелко затряслась, сдавленно хихикая, тетя Ида. Марфинька немного подумала и не стала обижаться:

— Котлета — это звучит гордо. Так, значит, вы думаете, что Жорик спрятал в Синей комнате какую-то архиценную мелочь?

— Да, потому что это все объясняет. Или, по крайней мере, многое. — Я вовремя вспомнила, что на вопросы о темной материи, движении времени, асимметрии антивещества и чем-то там еще ответить по-прежнему не могу.

— Это объясняет, почему эпицентром странностей стало твое, Марфа, жилище. — Тетушка вычленила главное. — Ведь кое-кто лез сюда, точно муха на мед! А зачем?

— Чтобы забрать из тайника сокровище! — ахнула Ирка и вскочила.

— Сядь, — велела ей тетушка. — Не будем делать резких движений. Обсудим все, а уже после станем действовать.

Ирка неохотно опустилась на стул.

Мы вчетвером сидели на кухне в «эпицентре странностей». На столе стыл чай в чашках, сохли пирожные, которые я купила по дороге. Ни есть, ни пить желания не имелось, — хотелось поскорее обыскать квартиру, особенно Синюю-Голышовую спальню, но было страшновато обмануться в ожиданиях и разочароваться.

— Давайте еще раз рассмотрим сложившуюся версию, — предложила тетушка. — Лена, тебе слово. Просьба излагать кратко, четко, ясно, без отступлений и откровенных фантазий.

Ирка дотянулась до подоконника и взяла лежавший там блокнот с карандашом под пружинкой: приготовилась конспектировать.

Я немного помолчала, сгоняя в кучу разбегающиеся мысли.

— Итак, как я все это вижу… В семьдесят втором году в Ленинград прибыл Джордж Вильерс. Официально — журналист, на деле — темная лошадка. Обделывая здесь свои делишки, он познакомился с актрисой Зарецкой и неожиданно сильно в нее влюбился.

— И что тут такого, обычное дело, — не удержалась от самодовольного комментария Марфинька.

— У Зарецкой шел ремонт, влюбленный Вильерс предложил ей на время поменяться жилищами и отдал даме свой комфортабельный номер в гостинице, а сам намеревался честно терпеть неудобства в ее квартире. Но совершить этот маленький подвиг ему помешал другой кавалер прекрасной дамы — Федор Федоскин по прозвищу Фердинанд, человек решительный и влиятельный — на тот момент подполковник КГБ.

— Ах, мой Федя! — вздохнула Марфинька.

— Ваш Федя использовал служебное положение и избавился от соперника, да так, что у того не осталось шансов вернуться в СССР. А чтобы и желания такого не возникло, убедил его, что Зарецкая умерла. И Вильерс, мучимый виной, надолго забыл обо всем, что было связано с его несчастной любовью, — о механизме этого психологического выверта нам уже рассказывала Мара. Но!

— Всегда есть «но», — посетовала Марфинька.

— Но в ту ночь, когда Зарецкая мирно спала в «Англетере», а Фердинанд явился в ее квартиру, чтобы крепко взять за жабры Вильерса, последний имел при себе нечто ценное, притом такое, что не должно было попасть в руки КГБ. И эту вещь Вильерс спрятал в Синей комнате, о чем потом забыл на полвека, как и обо всем остальном, связанном с Зарецкой, из-за блокировки памяти.

— Вот это, я понимаю, склероз! — прокомментировала Ирка.

— Не склероз, а совсем другое, но это не важно. Важно то, что этой весной Вильерс увидел портрет Зарецкой в журнале с ее интервью, и память к нему вернулась. А вместе с памятью — и прежняя активность, даже авантюризм. Сам Вильерс не мог отправиться в Россию, потому что недавно перенес инфаркт, и послал сюда с миссией сына. Он-то и пытался всеми правдами и неправдами попасть в квартиру Зарецкой, чтобы добраться до тайника.

— Что значит «правдами и неправдами»? — Марфинька свела брови галочкой.

— Ну, Марфа! Это же очевидно! — не выдержала тетушка. — Он подбросил в твой почтовый ящик приглашение на выставку и, когда мы ушли из квартиры, проник в нее и весьма грубо устроил обыск.

— Да? Когда это было?

— Потом расскажу. — Тетушка отмахнулась от подруги. — Сейчас, я полагаю, настало время пойти и узнать, какой сюрприз ждет нас в Синей комнате. — Она поднялась, опираясь на стол, и сверху оглядела присутствующих, как генерал, устраивающий смотр войскам. — Все готовы?

Тщетно сдерживая нетерпение, стараясь не бежать и не толкаться, наша великолепная четверка (Холмс, Ватсон и сразу две миссис Хадсон) проследовала в Голышовую комнату.

Мы с Иркой аккуратно, чтобы не посыпались книги, которые не хотелось снова ставить обратно, отодвинули от стены шкаф. С мажорным треском отодрали полосы скотча, на которых держались обои, уронили их на пол и вперили взоры в стену.

Был белый день, но Марфинька включила и верхний свет, и торшер, и настольную лампу, а тетушка принесла фонарик — после недавнего похода в подвал он остался лежать в прихожей и опять пригодился.

Я и без полной иллюминации нашла бы в стене каверну, послужившую тайником! Она была на том же месте, что и в моем сне. Маленькая ямка, полуприкрытая подобием дверцы из сухого лепестка штукатурки.

Пустая!

Взяв любезно предложенный тетушкой фонарик, я посветила внутрь и рассмотрела отчетливый след, оставленный вдавленным в штукатурку миниатюрным цилиндром.

— Что ж, — после минуты общего разочарованного молчания заключила тетя Ида, — теперь мы знаем, что тайник действительно был.

— Но что же в нем лежало? — озадачилась Марфинька.

— И куда же оно делось?

Ирка бросила взгляд на пол и осмотрелась, хотя это не имело смысла. Наводя порядок после учиненного в комнате разгрома, мы вымыли пол, и хотя сделали это не слишком старательно, пропустить такую интересную штучку, как маленький цилиндрик неизвестного происхождения и назначения, никак не могли.

— Значит, Бэкингем все же добрался до него, — вздохнула тетушка. — Нашел тайник, вскрыл и забрал его содержимое.

— И мы даже не узнаем, что это было? — огорчилась Ирка.

— Узнаем, если найдем Бэкингема. Заставим его сказать! — Я сжала кулаки.

Включившийся от этого фонарик выпустил острый мощный луч — совсем как световой меч джедая. Очень героически получилось.

— А как мы его заставим? — спросила наивная Марфинька.

— А как мы его найдем? — Тетушка, как обычно, смотрела в корень и не питала иллюзий. — Возможно, он уже выехал из страны со своей добычей, потому его здешний мобильный не отвечает.

— Мы что-нибудь обязательно придумаем, — пообещала я, постаравшись, чтобы прозвучало веско.

Никакой уверенности в этом у меня не было.

Было ощущение, что путеводная ниточка оборвалась со звоном, как лопнувшая скрипичная струна, больно щелкнув самонадеянного Холмса со товарищи по носу.

Кто знает, какое разочарование испытываешь, не дочитав до конца интересную книгу или не досмотрев до финальных титров увлекательное кино, поймет мои чувства.

Я говорила себе, что даже у профессиональных сыщиков и следователей бывают нераскрытые дела, и наличие так называемых «висяков» — не повод переквалифицироваться в управдомы или садоводы. Будут другие захватывающие истории, которые мы проясним от и до, а эту надо принять такой — с открытым финалом.

Уговорить себя не получалось. Фиаско меня если не деморализовало, то обескуражило.

Словно для того, чтобы добить мятущегося Холмса в моем лице, позвонила довольная Мара и щедро отсыпала информации, которая добавила истории красок и деталей, но никак не прояснила концовку.

— Ты удивишься, но это оказалось очень легко! — похвасталась она. — Оказывается, в современных музеях вся информация об экспонатах оцифрована, и, если правильно сформулировать запрос, ИИ мигом даст ответ.

— Кому? — угрюмо уточнила я.

По своему журналистскому опыту знаю: хоть искусственный интеллект, хоть натуральный человеческий — никто не отвечает кому попало или всем подряд.

— Человеку с доступом в систему, конечно, — признала Мара. — Но мы нашли такого, вернее, такую. У Бордовского была одна сокурсница, она теперь как раз в Эрмитаже работает. Твоя поклонница, кстати, зачитывается детективами! Пришлось сказать ей, что мы по-дружески стараемся для тебя: помогаем с сюжетом.

— Это как же?

— Ну, типа тебе для детектива нужно придумать, какая драгоценность британского королевского дома могла храниться в ленинградском музее и пропасть из него в 1972 году. Небольшая вещь, размером с пуговицу или лесной орех, возможно, просто драгоценный камень, медаль или монетка.

— Хороший промт, — похвалила я, против воли заинтересовавшись. — Сама составила?

— Бордовский с моих слов сформулировал. Причем сначала бурчал, что это жонглирование фактами и попытка подогнать реальность под искусственную версию, а потом, когда все получилось, сказал: это вполне научный метод — мол, в астрономии так невидимые объекты находят. Сначала придумывают их, подгоняя характеристики под ситуацию, а потом глядь — и вправду обнаруживается такая черная дыра, например.

— И так отвечают на вопросы о темной материи, движении времени и асимметрии антивещества, — нетерпеливо согласилась я. — Короче, ближе к теме! Что вы нашли?

— Великую рубиновую мушку!

— Что-что?

— По-русски звучит коряво, согласна, а по-английски красиво — The Great Ruby Beetle. Но рассказывать долго, я пришлю тебе на электронную почту справку, почитаешь.

Обещанную справку она прислала сразу же, и я не просто почитала — зачиталась!

«Великая рубиновая мушка» — не крупный ювелирный шедевр, а крошечная, невероятно тонкой работы золотая брошь-камея, созданная в форме жука-скарабея. Его надкрылья выполнены из цельного рубина идеальной огранки и насыщенного цвета «голубиной крови». Глаза — два мелких, но чистейших бриллианта. Размером вещица с ноготь мизинца.

Считается, что она была изготовлена по заказу Генриха VIII для его фаворитки, а затем и жены, Анны Болейн. Для короля скарабей был символом возрождения и трансформации (намек на развод с Екатериной Арагонской и создание Англиканской церкви). Для Анны это был личный амулет.

После казни Анны Болейн брошь тайно сохранялась ее дочерью, Елизаветой I, которая носила ее как скрытый талисман, напоминание о судьбе матери. В дальнейшем «мушка» передавалась по прямой линии наследования как личный, негосударственный амулет британских монархов, символ выживания и стойкости.

В XVIII веке брошь попала в Россию: была тайно подарена Павлу I, большому англоману и поклоннику рыцарских ритуалов, во время его визита в Европу в 1780-х годах как жест глубочайшего доверия и потенциального союза против революционной Франции. Дар был строго секретным, чтобы не вызывать вопросов у парламента. В России «мушка» хранилась в личных апартаментах императора, а после революции попала в Эрмитаж как «золотая брошь с рубином, Западная Европа, XVI в.» — ее истинная история и значение не афишировались.

— Действительно, идеально подходит, — без энтузиазма сказала мне по телефону тетя Ида, ознакомившись со справкой, которую я переслала всем — и мадамам, и Ирке. — Во-первых, размер соответствует параметрам — небольшая, как пуговица. Во-вторых, стащить такую мелкую вещицу наверняка не так уж сложно, это же не двухметровая статуя. В-третьих, не обычная драгоценность, а символ сломанной судьбы и тайны, ее кража Вильерсом — не просто хищение, а акт возвращения национального символа, связанного с самой мрачной и интригующей страницей английской истории. Наконец, в‑четвертых, такую штучку действительно нельзя было отдавать Фердинанду, то есть КГБ. Советское руководство никогда бы не вернуло эту вещь добровольно, так как ее история доказывала бы многовековые тайные связи между коронами, что было идеологически невыгодно.

— Взглянуть бы на нее хоть одним глазком!

Тетушка промолчала. Ей эта недопетая песня тоже поперек горла встала.

Она, со своей стороны, пыталась что-то выяснить, наводила справки по поводу Джорджа Вильерса-младшего, но ничего определенного не узнала. В «Англетере» ей очень неохотно сообщили, что этот постоялец несколько дней не появлялся, но номер все еще числится за ним, поскольку предоплачен на неделю.

Марфинька робко предложила подать заявление об исчезновении человека в полицию, но сама же отказалась от этой идеи, когда тетя Ида довольно желчно напомнила ей, что у каждого человека, даже если он коварный Жоржик, есть право на тайну личной жизни. Мало ли куда и по какой причине запропастился Вильерс-младший, может, у него на просторах большой России своя собственная тайная любовь, к ней он и отправился!

— Святое дело, — разочарованно и чуточку завистливо молвила Марфинька — и на этом тему поиска Бэкингема-младшего мы закрыли.

До поры до времени…

Новый толчок наглухо застопорившееся дело получило неожиданно, и узнала я об этом, опять же, от позвонившей мне тетушки.

— Знаешь, что случилось? — заинтриговала она меня первой же фразой.

Я даже не попыталась угадать: слишком широк был диапазон. Что угодно могло случиться, особенно с нашими мадамами. Может, у Марфиньки еще один забытый поклонник обнаружился, вышел из столетней комы и прислал весточку из Австралии. А может, к тетушке двоюродные братья по разуму с Альфы Центавра прилетели, в окошко постучались — посоветоваться насчет конструкции летающей тарелки.

— Не знаю, говори.

— Соня нашлась!

— Как нашлась, где?!

— Где-то в области, в лесу, в состоянии алкогольного опьянения. Настолько сильного, что грибники приняли ее за мертвую.

— Странно…

— Ничего странного, в июне в Ленобласти уже можно собирать сыроежки, да и подосиновики появляются.

— Я не о том. Не похоже на Соню, ее норма — одна чекушка на ночь глядя. Таким количеством мертвецки не напиться.

— Из Марфиного подвала ее тоже увезли полумертвой, — напомнила тетушка.

— Но тогда действие спиртного предельно усилила распыленная в подъезде отрава!

— Может, и сейчас его что-то усилило. — Тетушка не стала спорить. — Так или иначе, Соня снова в больнице, правда, уже в другой. И там обещали быстро поставить ее на ноги.

— Ты разговаривала с врачом? Постой, а как ты вообще узнала, что она в больнице?

— А это оправдалась проявленная мной предусмотрительность, — похвасталась тетушка. — Я еще года три назад, когда у Марфы начались «дни комсомола», снабдила всю ее верхнюю одежду подписанными ярлычками. Купила десять метров белой атласной ленты, нарезала кусочками по восемь см, написала на каждом несмываемыми чернилами: «Марфа Зарецкая» — и вшила в пальто, плащи, куртки, теплые пиджаки, кардиганы, шали, палантины и пончо.

— Титаническая работа! — оценила я. — Принцип понятен, я помню подобный ярлычок на своей детской шубке из цигейки, ее мне как раз ты подарила. Как я понимаю, именно Марфе Зарецкой и позвонили из больницы по поводу пациентки, чью личность не могли установить?

— Именно так. По счастью, оказалось, что Марфа Зарецкая в Петербурге всего одна — она, кстати, страшно горда этим фактом. — Тетушка хихикнула.

— В какой больнице Соня? Пришли мне, пожалуйста, адрес, — попросила я.

— Я ожидала, что ты это спросишь, и уже отправила тебе, проверь сообщения. Поедешь туда прямо сейчас?

— Читаешь мои мысли.

— Тогда Ирочка встретит тебя у больницы, мы тут кое-что собрали для Сони.

Я хотела ей сказать, что передачка, скорее всего, не понадобится, но не стала, чтобы не вызвать шквал вопросов о наших дальнейших планах — это могло сильно затянуть разговор.

Ирка ждала меня даже не у больницы — у ближайшей к ней станции метро: в одной руке сетка с апельсинами, в другой — позвякивающий пакет. Я забрала его у подруги, по дороге заглянула внутрь и увидела целую шеренгу бутылочек с дорогой минеральной водой.

Мы беспрепятственно миновали проходную с вертушкой, но не направились к главному входу, а обошли здание, побродили между клумбами и деревьями на заднем дворе и нашли то, что искали: неприметную калитку без опознавательных знаков.

Мне кажется, это общая черта всех богоугодных заведений: где-то в тылу казенных зданий непременно есть такая калитка, дыра в заборе или хотя бы лаз под ним.

Мы сели на лавочку с видом на калитку и приготовились ждать.

Успели съесть по апельсину и выпить по бутылочке минералки, когда наконец увидели фигуру в белом халате, перемещающуюся по заднему двору больницы короткими перебежками от дерева к дереву. Эта подозрительная манера, совершенно не типичная для штатного персонала при исполнении, определенно выдавала нарушителя режима, отправившегося в самоволку.

— Соня! — позвала я и встала с лавочки.

Нарушитель вздрогнул и приготовился дать деру, но я успела приблизиться и была узнана.

— Лена! Какая удача! — Соня передумала драпать и заспешила мне навстречу. — И Ира! — Она кивнула моей подруге, и та не очень охотно растянула губы в улыбке. — А я не знала, к кому обратиться!

— Можешь обратиться к нам, — разрешила я, сняла с шеи широкий клетчатый шарф и набросила его на плечи Сони, чтобы хоть отчасти закрыть предательски белеющий форменный халат. — Только не здесь, давайте сначала уйдем подальше. Ир, ты прикрываешь!

Моя понятливая подруга кивнула, встала с лавочки и собственным телом закрыла нас с Соней от взглядов со стороны больницы. Мы вышли в калитку — та, зараза, громко скрипнула, словно запоздало подавая сигнал тревоги, но мы уже оказались в проулке, по которому и припустили с ускорением в сторону станции метро.

Ирка, топавшая сзади и имевшая позможность беспрепятственно рассмотреть Соню с тыла, первой опомнились:

— Куда тебе в метро в таком виде!

Под мятым белым халатом на беглой пациентке была застиранная ситцевая ночнушка, по голым пяткам звонко шлепали мужские резиновые тапки на три размера больше нужного.

— Я вызываю такси, — сказала Ирка и выразительным кивком прогнала нас с тротуара.

— Я должна кое-что рассказать, — когда мы оказались в тени огромного куста сирени, сказала Соня. — Это важно и требует какой-то реакции, а я сама затрудняюсь…

— Потом расскажешь, — остановила я ее, закрыла глаза и вдохнула густой аромат цветущей сирени. — Всем сразу.

— Кому — всем? Я в полицию не пойду! — испугалась Соня.

— Никто не пойдет, — заверила ее я.

А говорить, что полиция, если нужно, сама придет к нам по первому звонку тетушки ее приятелю-генералу, не стала.

— Тогда куда мы? — Соня еще не успокоилась.

— В безопасное место. — Я достала блестящий ключик, который уже давно носила в сумке, и вручила ей. — Оно тебе знакомо, только теперь тамошняя парадная закрывается на новый замок.

Ирка удивительно быстро добыла нам такси, и уже через полчаса мы позвонили в дверь квартиры Марфиньки.

— Вот как? — Нам открыла тетя Ида. Удивилась, но не сильно. — Ну, здравствуйте. — Она посмотрела на Соню и непререкаемым тоном распорядилась: — Сначала в душ.

— Я в больнице мылась. — Гостья попыталась возразить.

— А мы тем временем подберем вам более подходящую одежду, — будто не услышав ее, договорила тетушка и отступила от двери, пропуская нас в квартиру.

Все женщины любят обновки. Соня, услышав, что после душа ей дадут другую одежду, деловито спросила:

— Где у вас тут ванная? — перевесила на меня одолженный ей шарф и устремилась в указанном направлении.

Выхода гостьи из ванной мы ожидали на кухне. Успели вскипятить воду, заварить чай и настрогать бутербродов.

Явилась розовощекая, с влажными распущенными волосами Соня в выданном ей винтажном спортивном костюме из синей шерсти с белыми полосами. Я коротко познакомила ее с мадамами:

— Соня — это Марфа Ивановна, а это Ираида Львовна…

— Марфа Зарецкая? — Гостья обрадовалась. — Та самая?!

— Единственная в Петербурге, — подтвердила я.

Польщенная Марфинька пригласила гостью подкрепиться чем бог послал, все расселись за столом и минут пять переглядывались, готовясь приступить к разговору. Потом Соня отставила опустевшую чашку, сложила руки на коленях и сказала:

— Большое вам спасибо. За все: за шаль, — она посмотрела на Марфиньку, — за угощение, — перевела взгляд на Ирку, подсовывавшую ей бутерброды, — за этот прекрасный костюм, в котором я чувствую себя чемпионкой Олимпиады‑80. — Она нежно погладила синюю шерстяную коленку и подняла глаза, уставившись почему-то на меня. — Теперь мне очень нужно, чтобы выслушали и дали совет. Сама я не знаю, что с этим делать, и понимаю, что в полиции меня, в лучшем случае, просто засмеют. Возможно, вы тоже мне не поверите…

— Рассказывай, детка. — Тетя Ида потянулась, накрыла руку Сони своей ладонью и похлопала, подбадривая: — Просто рассказывай. Мы тебя слушаем.