Марфинька попыталась еще несколько раз, но не дозвонилась ни по тому номеру Джорджа Вильерса, который был у нее записан, ни по тому, с которого ей пришло сообщение.

— Искать Бэкингема, даже если он действительно пропал, не наше дело, — непререкаемым тоном объявила тетя Ида, наблюдавшая за подружкиными попытками наладить связь с Вильерсом-младшим, в просторечии — Жоржиком, с откровенным неодобрением. — Иностранец высокого ранга из недружественной страны — вообще не подходящая для нас, добропорядочных гражданок, компания.

— Поглядите-ка, пуганая ворона до сих пор куста боится! — всплеснула Марфинька руками, в одной из которых остался зажат телефон. — Идочка, так было в эпоху гонки вооружений!

— Ты же не думаешь, что она закончилась? — невесело усмехнулась тетушка.

— Эпоха?

— Гонка!

— Не закончилась, но ведь мы к ней уже никакого отношения не имеем! Ты давно уже не в рядах, ты на пенсии, Идочка!

— Погодите-ка, о чем вообще речь? — Я вклинилась в их эмоциональный диалог, все больше напоминающий перепалку. — Каким кустом вас напугали в ту эпоху?

Тетушка посмотрела на меня устало и с легким высокомерием:

— Ты разве не знаешь, где я работала?

— В КБ, где конструировали не валенки.

— Вот именно. А Бэкингема-старшего, чтоб ты знала, в два счета выдворили из нашей страны не просто так, а по причине определенных подозрений. Конечно, нельзя исключать, что то была всего лишь инсинуация ревнивца Фердинанда, который избавился от соперника с использованием служебного положения, но я бы не стала исключать…

Она замолчала, и лицо у нее сделалось такое угрюмое и отстраненное, что я поняла: расспрашивать дальше бесполезно. Есть вещи, говорить о которых тетушка решительно не желает, и первая и главная из них — ее былая работа и все, что с ней связано.

— Ладно. — Я встала со стула. — Тогда попробую поискать Соню. Никто не возражает?

— Вообще-то она тоже не подходящая для нас компания, — проворчала Марфинька, но больше по инерции, продолжая оппонировать тетушке.

Мара ушла вместе со мной. Мы прогулялись до станции метро «Невский проспект», побродили в разношерстной толпе, но Соню не высмотрели. Не было в этот раз «на климате» и моего юного информатора Никиты Викторовича.

— Я домой, — решила Мара. — А ты куда?

— Я на Петрагу, проведаю кота и Ирку. Расскажу ей последние новости, а то она разобидится, что ее оставили в стороне.

Мы спустились в метро и там расстались, потому что нам нужно было в противоположные стороны: Маре на «Сенную площадь», мне на «Горьковскую».

На стук в дверь тетиной квартиры никто не ответил. Я открыла своим ключом, вошла и позвала:

— Ау, кто дома?

Дома был кот. Сидел, по своему обыкновению, на ступеньке лестницы, ведущей в светлицу, и взирал на меня с мрачным удовлетворением.

— Мо? — произнес он, отворачиваясь, в театральной манере «реплика в сторону».

«Мог ли я думать, что когда-нибудь обрадуюсь твоему появлению?» — так это надо было понимать.

— Что такое? В зоопарке тигру недокладывают мяса? — ехидно поинтересовалась я.

Кот недовольно дернул хвостом.

— Пойдем, проинспектируем холодильник, — позвала я.

Это предложение было встречено с энтузиазмом. Волька моментально телепортировался в кухню и встал у холодильника на задние лапы, передними опираясь на ручку дверцы.

Смотрелось это драматично. Как будто безутешный страдалец, потерявший самое дорогое, прильнул в отчаянии к холодной беломраморной гробнице.

— Отойди, несчастный.

Я выдала страдальцу кусок куриного филе, охлажденного, но не замороженного, и под бодрое кошачье чавканье-урчанье прошлась по квартире, чтобы понять, куда делась Ирка.

Ее куртка висела в прихожей, там же стояли лоферы. Это означало, что подруга где-то в доме, поэтому я взяла ложку и стукнула ею по вертикальной трубе батареи на кухне. В ответ сверху прилетело два коротких стука — сигнал азбуки Морзе, имеющий мнемоническую словесную форму «и-ди».

— Иду, — ответила я, хотя меня мог слышать только кот, и пошла в квартиру этажом выше — к Васе Кружкину.

Ирка действительно была там — стояла у подоконника с функцией стола с пузатой бутылью в руке, готовясь наполнить рюмки. Одна из них была чистой, две — со следами красной жидкости.

Понятно, рюмку для меня добавили только что.

— Что отмечаем? — спросила я, пробираясь в ванную, чтобы помыть руки.

Жилище нашего друга Кружкина, как обычно, было талантливо захламлено. Свободным от разнообразного барахла оставался только квадрат три на три метра напротив окна — собственно творческое пространство художника. Там стоял мольберт, на нем — картина, рядом — сам Василий. Кистей и палитры в его руках не было, значит, работу над новым произведением он уже закончил.

— Я дописал полотно Элеоноры, — ответил мне творец одновременно радостно и пристыженно.

— И это не бессмертный шедевр? — догадалась я. Вытерла руки полотенцем, вышла из ванной и выбралась на оперативный простор. — Ну-ка, ну-ка?

— Вот, — Василий отступил, пропуская меня к мольберту, — и вот… — Он сунул мне мягкую книжечку, раскрытую посередине и беспощадно зафиксированную бельевой прищепкой. — Это исходник.

Я посмотрела на книжечку, перевела взгляд на полотно и похвалила:

— Твой вариант гораздо красивее! Эти багряно-бурые тона, озаренный восходящим солнцем Невский за окном машины, окрашенный красным локон на переднем плане…

— Я не стал добиваться детализации, потому что она могла помешать общему впечатлению, — пояснил польщенный похвалой художник. — И эти бурые тона, как ты понимаешь, не от того, что я ленился мыть кисти, просто на темном фоне особую яркость приобретают акценты…

Что-то шевельнулось у меня в голове. Это уже было: яркий красный акцент на буром фоне болота…

Я приблизила лицо к картине, игнорируя ударивший в нос запах еще не просохшей краски.

— А это что? — спросила я севшим голосом, ткнув пальцев в холст.

— Какие-то люди, случайно попавшие в кадр. — Василий забрал у меня книжечку, заглянул в нее и кивнул. — Просто прохожие, обычная массовка. Двое стоят, разговаривают… Я бы их и не писал, но тогда пропало бы это яркое пятно, а оно очень удачно расположено, на редкость гармонично: уравновешивает разбросанные акценты…

— Это же алая бейсболка! — не дослушав его, воскликнула я. — А у того, с кем беседует Красная Шапочка, шея согнута так, словно он всю жизнь в дверные щелки заглядывал!

— И что? — не понял Василий.

— А то…

Я обернулась к Ирке. Она нахмурилась и вопросительно шевельнула бровями: мол, в чем дело-то?

— Налейте-ка мне уже чего-нибудь, тут без рюмки не разберешься, — вздохнула я.

Мы сидели втроем на верхней ступеньке лестницы в светлицу — я, Ирка и кот. Волька, наевшись, подобрел и разрешил себя гладить, — нельзя было упустить такое редкое удовольствие. Мы с подругой синхронизировались так, чтобы наши руки поочередно проходились по пушистой спине кота, и тот громко замурчал, подрагивая, как машина с мотором на холостом ходу. Под его размеренное тарахтение мы и беседовали.

— Ты права, этот Прижмуренный — крайне подозрительная личность. — Ирка переваривала донесенную до нее информацию. — Судя по фото в книжке чиновницы, он встречался с Красной Шапочкой на Невском, и что? Не прошло и недели, как Красную Шапочку убили!

— После того не значит вследствие того, — больше по инерции, чем возражая ей, напомнила я.

— Но вспомни: Прижмуренный разговаривал и с Соней, а вчера увез ее куда-то в машине, и что? Она пропала!

— У Сони нет определенного места жительства. Как мы можем утверждать, что она пропала?

— И наконец Бэкингем-младший, которого Марфинька называет Жоржиком. — Ирка пропустила мою реплику мимо ушей. — Не удивлюсь, если он оказался вне зоны доступа из-за того, что тоже как-то связан с Прижмуренным!

— Как он с ним может быть связан? — Моя рука зависла над спиной кота, и тот недовольно мявкнул. Пришлось немедленно вернуться к процессу ублажения высшего существа.

— Как-то да связан! Ведь это Прижмуренный увез Соню, которую принял за другую, на машине, о которой Марфиньку предупредил Бэкингем!

— Или не Бэкингем, а кто-то другой, подписавший сообщение инициалами Джорджа Вильерса, — уточнила я. — Но ты верно говоришь: Прижмуренный — очень подозрительный тип. Как, впрочем, и Бэкингем. Чего им всем надо от нашей старушки, почему они пристали к Марфиньке?

— Вопрос…

Мы замолчали, в задумчивости старательно наглаживая тарахтящего кота.

— Узнать бы о них побольше, — сказала наконец Ирка.

— Как? Ладно еще, Бэкингемы, старший и младший. Они не последние люди у себя в Англии, возможно, и пресса о них пишет, и в соцсетях можно что-то поискать. Но как найти информацию о Прижмуренном, если мы ни ФИО его не знаем, ни кто он таков — вообще ничего!

— Мы же знаем телефонный номер, с которого Марфиньку предупредили о машине! — сообразила Ирка и от радости слегка подпрыгнула, от чего ступенька скрипнула, а кот вякнул. — Пардон, мусью… Вот бы пробить этот номер — чей он? Вдруг это выведет нас на Прижмуренного?

— Да как же мы пробьем… — Я тоже подпрыгнула: — Не мы! Это сделает…

Игнорируя негодование потревоженного кота, мы сидя развернулись лицом друг к другу и одновременно произнесли:

— Архипов!

Вадим Архипов — наш общий друг и компаньон по паре детективных дел. Мы чуть ли не сроднились, когда оказались подозреваемыми в совершении убийства: это, знаете ли, очень сближает[6].

Архипов директорствует в IT-компании и располагает всеми ресурсами для поисков в сети: у него самая продвинутая техника, высокоскоростной и безлимитный интернет, а также крутые спецы — молодые и охочие до новых вызовов. Они уже не раз выручали нас, когда след тянулся в виртуальный мир.

— Привет, привет! — Вадик обрадовался моему звонку, но услышал голос Ирки и сразу насторожился: — Вы там вдвоем? Опять новое дело? И без меня!

— Без тебя не получится, потому и звоним: нужна твоя помощь.

— Вообще-то я как раз собираюсь в отпуск…

— Это ты к тому, что не сможешь для нас поработать?

— Нет, это я к тому, что могу уже завтра быть в Питере!

— Так ты срочно нужен нам не в Питере, а в интернете! — сунулась к трубке Ирка.

Я сделала большие глаза, безмолвно давая понять, что нельзя же так бестактно, и поспешила смягчить прозвучавшее заявление:

— То есть мы будем очень рады видеть тебя в Питере, но информация нам нужна срочно, чем быстрее, тем лучше.

— И что вам нужно?

— Во-первых, пробить один телефончик и выяснить, чей он. Ты же сможешь?

— А ты же знаешь, что это незаконно?

— Значит, не сможешь?

— Ха! Мы Пентагон ломали! Пришли номерочек. А что во‑вторых?

— Нужно раздобыть информацию об одном таком… гражданине Великобритании. Зовут Джордж Вильерс…

— Как герцога Бэкингема?

Я снова сделала большие глаза и выразительно скосила их на трубку: вот, мол, сразу видно культурного человека.

— Это было его прозвище в наших широтах, а как он известен в Англии — понятия не имею. Там вообще-то целых два Джорджа Вильерса — старший и младший, папа и сын.

— А ваш какой?

— Да они оба наши, — сказала я с досадой и сожалением.

Жили мы без этих Бэкингемов — и горя не знали!

— Я понял, поищем что-то на обоих. И номерок ты обещала.

— Момент.

Пока я разговаривала с Вадиком, Ирка успела списаться с тетушкой и получила от нее эсэмэску с пресловутым телефоном — тем самым, с которого пришло пропущенное Марфинькой сообщение о машине.

Подруга развернула смартфон ко мне, чтобы я могла считать номер с дисплея. Я посмотрела, в третий раз сделала большие глаза (правильно говорят: Бог любит троицу!) и временно отпустила Архипова:

— Перезвоню через минуту.

Потом зашла в свой список контактов, нашла один новый и развернула смартфон к подруге.

Обладатель того самого номера был записан у меня как Никита Викторович.

На этот раз мой юный информатор потребовал оплату натурой, и мы устроились у окна с видом на оживленную улицу в популярном заведении фастфуда, в логотипе которого раньше были две желтые арки, а теперь красуются косые черточки и точка, обыгранная в названии.

— У тебя заболит горло, — напророчила Ирка, со священным ужасом глядя на вереницу стаканчиков перед Никитой Викторовичем.

Я не стала мелочиться и взяла все виды мороженого, представленные в меню.

— С чего это? — удивился Никита Викторович, вооружившийся сразу двумя ложками.

Одной он зачерпнул клубничное мороженое, другой — шоколадное. Загрузил в рот, проглотил, заработал ложками энергичнее и быстро опустошил два стаканчика. Отодвинув их, он принялся за пломбир с оранжевым топингом, при этом опасливо поглядывая на вафельный рожок в картонном стакане. Тот накренился и обещал вот-вот закапать столешницу. Никита Викторович упредил эту катастрофу: слопал пломбир с такой скоростью, что от летающей туда-сюда ложки в воздухе образовался инверсионный след, и схватил тающий рожок в последнюю секунду.

— Надо же, а я думала — эта миссия невыполнима, — пробормотала я.

— Не могу это видеть. — Ирка встала и ушла.

Я проводила ее рассеянным взглядом и снова сфокусировалась на Никите Викторовиче.

Тот с энтузиазмом молодого бобра в два счета сгрыз хрустящий вафельный рожок, с бобровой же невнятной дикцией промычал что-то одобрительное и наконец разрешил:

— Теперь спрашивайте.

Вернулась Ирка с дымящимся картонным стаканом в одной руке и фольгированным пакетиком в другой, путем нехитрых манипуляций быстро приготовила горячий чай, спросила:

— Сахар класть? — Взглянула на Никиту Викторовича, сама себе ответила: — А как же, и побольше… — И подвинула чай к пожирателю мороженого: — Пей, пока не заболел!

— С чего бы это, — повторил он, но стакан взял. Хлебнул, откинулся на стуле. — Так что за вопрос?

— Вопрос такой. — Я приступила к делу. — Позавчера с твоего телефона одному человеку пришла странная эсэмэска…

— Не человеку, а бабке, — поправил Никита Викторович.

Мадамы наши были бы в шоке! Я тоже нахмурилась, и мой информатор поправился:

— Конечно, бабки тоже люди.

Подумал немного, хлюпнул чаем и добавил философски:

— Конечно, когда они не деньги.

— Короче, филосОф! — Сердитая Ирка почему-то сделала ударение на последний слог. — По существу отвечай!

Никита Викторович отставил стакан.

— По существу так: топчусь я, как обычно, «на климате» и вижу — какой-то чечик метусится. Чего-то хочет от народа. — Он кивнул мне: — Как ты тогда.

— Я тогда Соню искала, — объяснила я Ирке.

— А ему труба нужна была.

— Какая труба? — Подруге опять понадобилось объяснение.

— Ну, не печная же! — Никита Викторович хохотнул. — Мобила! У него своя разрядилась в ноль, а ему срочно нужно было эсэмэс кинуть. — Он сморщил гладкое румяное лицо и проскрипел противным голосом со старческим хрипом: — Бабусечке своей старенькой.

— И ты за пару сотен одолжил ему свой смартфон, — предположила я.

— Чего за пару? За три! И не одолжил, конечно, я что, на лоха похож? Штриху какому-то мобилу задонатить… Дай ему трубу, а он ливнет с ней — не догонишь.

— Наш друг не простофиля, чтобы одаривать подозрительного и даже опасного незнакомца, который запросто может убежать с доверенным ему телефоном, — скороговоркой перевела я для подруги.

Ее близнецам по десять лет, они — и Ирка с ними — еще только начинают осваивать молодежный сленг.

— Точняк! — Никита Викторович одобрил мой подстрочный перевод. — В общем, набрал я его эсэмэску сам.

— Молодец, без ошибок написал. — Я сочла нужным похвалить его.

— Я ж под диктовку. — Честный юноша не принял незаслуженный комплимент.

— Все равно молодец — сделал доброе дело, помог человеку. Как, кстати, он выглядел?

— Чечик как чечик.

— Ты же сказал — штрих!

— На первый взгляд — чечик, а присмотреться — похоже, что штрих.

— Опиши! — потребовала Ирка.

— Да нечего там описывать… Ну, невысокий, не накачанный, лицо я даже не запомнил… В черной майке с енотом.

— С каким енотом? — Ирка уцепилась за единственную подробность.

— С обыкновенным. — Артистичный Никита Викторович со сладострастным предвкушением протянул: — О-о-о да-а-а! — Забросил на плечо воображаемый гранатомет и повел его дулом в поисках цели.

— Интересное у тебя представление об обыкновенных енотах, — желчно заметила Ирка. — То-то Паустовский удивился бы.

— Зато Голливуд оценил бы, — заметила я. — Еще что-нибудь? Хотя бы цвет волос: этот штрих, он не рыжий был?

— Не, такой же, как я.

— Тоже потомок Чингисхана? — съязвила я, не удержавшись.

— Я узкоглазый, по-вашему? — Никита Викторович обиделся.

— Ты жадный до дани.

— Ну, жизнь такая. — Его снова потянуло философствовать. — А штрих тот был чернявый. А больше ничего не знаю. Хотя…

Он притворился, что думает.

— Еще мороженое? — ехидно предложила Ирка.

— Нет, не лезет уже, — с откровенным сожалением отказался от дани идейный соратник Чингисхана. — Так расскажу вам даром: штрих не один был. Когда я его эсэмэску отправил, он кому-то рукой помахал.

— Кому?! — Ирка так сильно подалась вперед, что грудью едва не снесла со стола пустые стаканчики.

— Не видел, не знаю. — Никита Викторович развел руками. — Знал бы — гамбургер у вас попросил, а то от сладкого тошнит уже.

Гамбургер мы, уходя, ему все-таки купили.