Спускаясь по лестнице, мы прошагали мимо квартиры Марфеньки, вышли во двор, но далеко уходить не стали, сели на лавочку у парадной. Пока я раздумывала, с чего начать, тетушка ойкнула и согнулась. Я испугалась, что у нее прихватило сердце или приключился приступ печеночной колики, но ничего не успела предпринять. Тетушка как ни в чем не бывало распрямилась и продемонстрировала мне зажатую между двумя пальчиками светлую нитку:

— Она сидела на этом месте! Ветер был… дай-ка вспомнить… точно: западный! Длинную шаль раздувало, бахрому относило влево, одна из кистей зацепилась за чугунный завиток боковины скамьи, и, когда она встала, ниточка вырвалась!

Она победно посмотрела на меня и тут же посетовала:

— Наши советские хлопчатобумажные нитки при всей их натуральности имеют недостатки. Во-первых, они легко рвутся, во‑вторых, не выдерживают химической чистки, оттого-то и нельзя вывести винное пятно. Хотя можно было попробовать одно средство…

— Погоди про пятна. — Я остановила ее, хотя в другой раз с интересом послушала бы. Мадамы у нас вроде атлантов: обладают древними знаниями, которые большинство землян практически утеряло, от них иной раз можно узнать волшебный допотопный секретик. — Вернемся к ней: «она», которая сидела здесь в шали, это кто? Не Марфинька же, я правильно понимаю?

— Конечно же, это не Марфа! Та вчера целый день была под моим присмотром, и к этой скамье мы даже близко не подходили.

— Постой, если она целый день была под твоим присмотром, когда успела отдать кому-то шаль и шапочку?

— В обед, — немного подумав, уверенно ответила тетушка. — Я не могла отойти от плиты, а Марфа подозрительно долго мыла руки в ванной. Я не придала этому значения, услышав, как она причитает: «Ах, бедная ты, несчастная!» — и подумала, что это она о себе. Заметила выскочившие на носу веснушки и начала привычно страдать по этому поводу. А это она увидела в окошко ванной другую бедную-несчастную, взяла барахлишко из корзины и, сбегав во двор, отдала его. — Она покачала головой. — Вот же шустрая! Как будто и вправду шестнадцатилетняя.

— Великая сила самовнушения, — поддакнула я. — Но кто же сидел на лавке в шали, если не Марфа?

— Ты же уже и сама знаешь ответ, — покосилась на меня тетушка. — Наверняка это была бездомная Соня, как вы ее называете — Гаврошечка. Она тут же надела подаренную ей шапочку, завернулась в шаль…

— У шапочки были поля? — перебила я. — Или козырек, или вуалетка — то, что затеняло лицо?

— Конечно, это же был дирсталкер, только не классический — не из английского твида в «гусиную лапку», а из шерстяного трикотажа на плотном подкладе. — Тетушка оживилась. — Чудесная шляпка, только цвет совершенно ужасный…

Я опять перебила ее:

— Дирсталкер? Так называемая «шляпа Шерлока Холмса» — высокая кепка с двумя сильно выдающимися козырьками, один впереди, другой сзади?

Тетушка покивала.

— Белая ажурная шаль с кистями и розовый дирсталкер, ослепительная красота! — Я не удержалась от модного приговора, но спохватилась: — Это, впрочем, не важно. Главное, что теперь понятно, как их могли перепутать.

— Марфу и Соню? Ты тоже думаешь, что увезти хотели нашу дорогую подругу?

— А кого еще? Не Гаврошечку же. — Тут я кстати припомнила: — Гаврошечку-то Прижмуренный уже куда-то уводил, мне мальчик сказал, что они вместе ушли от метро.

— Погоди, тут не сходится, — заерзала тетушка. — Если Прижмуренный знает Гаврошечку и уже видел ее раньше, как он мог принять ее за Марфу?

— Прижмуренный же! У него, считай, всего полтора глаза, и те были за темными очками. Плюс к тому лицо женщины прекрасно прятали козырьки дирсталкера, да еще она была в Марфинькиной уникальной шали.

— Шаль, точно! — Тетушка сидя подпрыгнула, как птичка. — Если он видел Марфиньку в этой шали, то не усомнился, что на лавочке сидит именно она.

— А видеть Марфиньку в этой шали он мог позавчера, когда она кутила с Бэкингемом…

— Вот знала я, что от Жорика Вильерса ничего хорошего ждать не стоит! — Тетушка стукнула сухоньким кулачком по чугунной боковине лавочки и встала. — Поднимайся, пойдем выяснять обстоятельства их позавчерашнего рандеву.

В квартире все было в порядке, ничего экстраординарного не происходило, только из самой большой комнаты — гостиной — доносился голос Мары, обучающей Марфиньку своей хитрой гимнастике. Та, судя по отдельным репликам, представляла собой некий гибрид йоги и спортивного ориентирования:

— Наши глаза закрыты, взгляд устремлен внутрь себя… Третий глаз смотрит строго на восток… Верхняя чакра — на солнце в зените…

Я немного удивилась, что занятие, требующее контакта со светилом, проводится не под открытым небом. Видимо, Мара приняла во внимание неудачный опыт очищения под Луной и сочла, что солнце в зените как-нибудь само пробьется к ним через потолок, еще один этаж сверху и оцинкованную крышу.

— Надеюсь, они сделают перерыв на обед, — сказала тетушка и прошла в кухню. — Поставлю разогреваться фаршированные перцы.

Уж не знаю, насколько точно смотрели куда надо первый, второй и третий глаза гимнасток, но носы их безошибочно учуяли запах вкусной еды, и занятие закончилось ровно в тот момент, когда я загремела тарелками, вынимая их из буфета.

— А вот и мы! — Мара и Марфинька, розовые и вспотевшие, бок о бок шагнули в кухню, но старшая (по возрасту, не по уровню спортивного мастерства) гимнастка тут же убежала со словами:

— Погодите, я должна вам кое-что показать!

— Надеюсь, это будет не сальто в три оборота, — проворчала тетушка, бухнула назад в кастрюлю извлеченный из нее перец и укоризненно посмотрела на Мару.

— Мои упражнения адаптированы для новичков и абсолютно безопасны! — заявила та.

— Скажи это капитану и пассажирам едва не затонувшего катера, — съязвила я.

Мара покраснела, хотела что-то возразить, но не успела — ее мягко отодвинула в сторону Марфинька. Она вернулась, как мне показалось, с иконой, которую и подняла, будто благославляя присутствующих:

— Вот! Смотрите, что мне подарил Бэкингем!

— И что же это? — Тетушка опустила на нос очки.

Это было что-то похожее на складень: две картины, соединенные петлями и раскрывающиеся, как книга. В закрытом виде получалась коробка, богато инкрустированная светлым металлом.

— Самое настоящее стерлинговое серебро, смотрите, тут и проба есть! — похвасталась Марфинька, настойчиво демонстрируя тыльную часть коробки.

— Ты лучше покажи, что внутри. — Тетушку больше интересовали картины.

— Не что, а кто! — Марфинька снова открыла складень и поискала глазами, куда бы его положить.

Я быстро освободила часть стола, сдвинув расставленные тарелки.

Серебряный складень лег на полотняную скатерть.

— Тот самый снимок? — взглянув на картины внутри, удивилась тетушка. — Твой портрет из журнала «Артэль»?

— Тот, да не тот. — Марфинька пальчиком осторожно погладила изображение. — Это картинка маслом! Но перерисовали ее из того самого журнала, тут ты права.

— А это? — Тетушка указала на вторую картину.

— А это как раз фотография.

Справа помещался перерисованный портрет из журнала, слева — старое фото, еще черно-белое, с легкой рыжиной. Когда-то — похоже, весьма давно! — на нем была запечатлена уходящая в туман женская фигура. Изначально почти неразличимая, она не столько виднелась, сколько угадывалась. Так же смутно просматривались темные силуэты деревьев, косые клетки шпалер, белые фигуры скульптур…

— Это Летний сад? — первой угадала тетя Ида. — А по аллее в туманную даль уходишь ты? Я помню этот твой жакет с вышивкой на спине.

— Донна Роза шила, царство ей небесное. — Марфинька помянула знакомую театральную костюмершу, много лет снабжавшую ее эксклюзивными нарядами. — Да, мои дорогие, это я! Даже не знала, что Жорик сделал этот снимок, а он, оказывается, столько лет его хранил! — Она коснулась пальчиком угла глаза, убирая невидимую и, полагаю, несуществующую слезинку. — А посмотрите, что тут написано! — Сухой пальчик прошелся по гравировке под изображениями в складне.

Под фото с условным названием «Марфа в тумане» было написано: «Я вспомнил чудное мгновенье», а под портретом — «Передо мной явилась ты».

— Очень мило, — сухо сказала тетушка, — но Пушкина можно было бы и не перевирать. У него «Я помню чудное мгновенье», а не «я вспомнил».

— Не придирайся, Идочка, все-таки русский язык для Жорика не родной, — отмахнулась от критики Марфинька, закрыла складень и переложила его на подоконник. — И он научил русскому своего сына, это ли не проявление уважения к нашему великому и могучему языку?

— Так, значит, нынешний Бэкингем — сын того вашего, не внук? — Я снова расставила тарелки, тетушка вернулась к плите и опять открыла кастрюлю.

— Сын, сын. Очень поздний ребенок. — Марфинька прошла к своему обычному месту за столом и хотела сесть.

— Иди мой руки, Марфа! — остановила ее тетя Ида. А когда Марфинька послушно вышла, добавила недовольно: — Хватала тут что попало…

Подарок, сделанный давним поклонником Марфиньке, тетушку явно не обрадовал, не задобрил, к Бэкингему не расположил. Чувствовалось, что она воспринимает его как аналог Троянского коня.

— Бойтесь Бэкингемов, дары приносящих? — с намеком перефразировала я поговорку о данайцах, глядя на тетушку, плюхающую в тарелки красные и зеленые перцы.

Она ответила мне сердитым взглядом и позвала, повысив голос:

— Марфа, можно побыстрее?

Не иначе, опасалась, что подружка-непоседа опять сбежит.

Чтобы не разозлить еще больше тетю Иду, и без того уже сердитую, за едой застольных разговоров не вели. Но как только мы с Марой убрали со стола и вымыли посуду, тетушка сама потребовала:

— А теперь давайте наконец все выясним, — и обеими руками похлопала по стульям рядом.

Мы с Марой сели, а Марфинька еще и не вставала, и тетушка задала ей главный вопрос:

— Рассказывай, Марфа, где ты была и что делала позавчера, когда вернулась домой уже за полночь.

Мара удивленно округлила глаза. Видать, не подозревала, какая бурная жизнь может быть у прекрасной дамы 80+.

Марфинька не стала запираться и с удовольствием поведала нам, что гуляла с младым Бэкингемом «по памятным местам», включая некий ресторанчик, ныне итальянский, а в советские времена псевдогрузинский.

— Мы много говорили о моем дорогом Жорике, — она опять потрогала сухой глаз, — и Жоржик — так я называю милого мальчика — рассказал мне, как страдал его папа в разлуке со мной.

— И как же он страдал? — не скрывая скепсиса, поинтересовалась тетя Ида. — Уехал, знать о себе не давал, женился, сына родил, дожил до преклонных лет — невыносимо мучался, как видно.

— Во-первых, Идочка, не надо этого — «до преклонных лет», мы молоды, пока у нас внутри горит огонь, да, Марочка? — Марфинька обратилась за поддержкой к специалисту.

— Мн-э, да, конечно, — промямлила Мара, не готовая сответствовать такому напору. — Хотя ключевыми для нас являются не физические качества молодости, а духовное развитие, практика добродетелей, таких как сострадание, достижение просветления…

— За всех-то не говори, — тут же оборвала ее Марфинька, не готовая расставаться с физическими качествами молодости ради какого-то сомнительного просветления. — Во-вторых, Идочка, Жорик и вправду мучился, а не давал о себе знать не просто так, а потому, что думал — я в лучшем из миров!

— В Америке, что ли? — предположила вконец дезориентированная Мара.

— Да не в Новом Свете, а на Том! На небесах, детка! — Марфа помахала ладошками, как крылышками. — Кто-то внушил бедняжке Жорику, что я умерла, представляете?

— Я даже догадываюсь, кто, — протянула тетя Ида. — Не иначе, как Фердинанд.

— Ах, Федя, Федя, — вздохнула Марфинька, и ее палец, как примагниченный, снова устремился к уголку глаза. — Он так страстно меня любил и так страшно ревновал! Думаю, Идочка, ты права: это Федя внушил бедняжке Жорику, что я покинула сей бренный мир во цвете лет. Причем у меня сложилось впечатление, что Жорик отчего-то чувствовал себя виноватым. Наверное, думал, что должен был защитить меня от этого страшного человека, — я имею в виду Федю, — спасти от ужасов режима, похитив, как бык Европу, и умыкнув за железный занавес.

— Очень поэтично, — сухо похвалила тетушка. — Это все тебе Бэкингем-младший рассказал?

— О нет, он же сам до последнего времени знать не знал об этих страданиях папы! Бедняжка Жорик все держал в себе, никому ничего не говорил, но ведь одно то, что женился он только годы спустя после нашего с ним драматического расставания, говорит о великой силе его чувства!

— Ага, ага, — покивала тетушка. — И с чего же это великое чувство вдруг проснулось теперь?

— А вот это очень хороший вопрос, — сказала я. — Прям не в бровь, а в глаз!

Марфинька, снова потянувшаяся было пальчиком к глазу, опустила руку.

— Так он узнал, что я жива!

— Как?

— Это же очевидно, Ида! — Марфинька кивнула на оставленный на подоконнике складень. — Жорик прочел мое интервью в журнале! Тот, оказывается, и впрямь распространяется в высоких кругах, в том числе за рубежом.

— Это, кстати, объясняет и искаженную строчку Пушкина, — встрепенулась я. — Джордж Вильерс не помнил, а именно вспомнил чудное мгновенье! — Я посмотрела на Мару: — Слушай, а не мог он и вправду до поры до времени забыть свою любимую? Скажи мне как нормальный психолог, а не этот самый. — Я не смогла подобрать правильное слово для определения нынешней деятельности Мары и просто изобразила над своей головой вертолетик.

— Почему нет? — Мара поморщилась, но ответила, как просили. — Глубокая психологическая травма могла заставить его вытеснить воспоминания. Вот логичное и драматичное объяснение: причина не в простой забывчивости, а в механизме защиты. Мозг Вильерса намеренно «похоронил» эти воспоминания, чтобы защитить его от чувства вины и стыда. Произошла психологическая блокада!

Мадамы переглянулись.

— А потом произошла сцена-триггер, — воодушевившись почтительным вниманием публики, повысила голос Мара. — Вильерс листал журнал и вдруг увидел Ее портрет! Не молодой женщины, какую знал когда-то, а зрелой, уважаемой актрисы, которая пережила все трудности, стала заслуженной артисткой РСФСР!

Марфинька приосанилась.

— Это открытие подействовало на Вильерса как электрический разряд! — Мара, войдя в раж, с мастерством, за которое ей самой можно было дать звание заслуженной артистки, изобразила действие разряда: потряслась и замерла с распахнутыми глазами. Отмерев, она продолжила: — Вся сконструированная им за полвека реальность обрушилась в одно мгновение! — Тут ее руки запорхали, строя в воздухе невидимый вавилон, а потом пали, безжалостно руша воображаемое сооружение. — Оказывается, Она не умерла! Она не была сломлена. Она выжила, стала успешной и прожила долгую жизнь. Тот ужасный исход, который он представлял и винил себя, — оказался ложным.

Марфинька растроганно всхлипнула.

— Чувство чудовищной вины, которое так долго держало память Вильерса на замке, мгновенно исчезло! — Мара жестами показала и память на замке, и ее исчезновение. — Психика больше не нуждалась в защите, и будто плотину прорвало: мозг Вильерса, освобожденный от груза, выдал вытесненное воспоминание во всех мельчайших деталях! — И она показала эти воображаемые детали, частыми щипками подхватывая их со стола, как невидимых блох.

— Ого, — уважительно сказала тетя Ида.

— Да-а-а-а, — протянула Марфинька.

— Синдром Зарецкой, — пробормотала я.

— Не уверена, что есть такой, — заметила Мара.

— Даже не сомневайся. — Я глазами указала ей на Марфиньку.

Мара понятливо кивнула, а Марфинька, не расслышав наше перешептывание полностью, покритиковала:

— По-моему, правильнее было бы назвать это «Синдром Бэкингема», но, так и быть, я позволю увековечить мое имя и таким странным образом.

— Вернемся в сегодняшний день, — предложила тетя Ида. — Признайся, Марфа, не договаривались ли вы с Бэкингемом-младшим о новых встречах?

— Во всяком случае, не исключали таковых, — кокетливо улыбнулась Марфинька.

— Не собирались увидеться вчера? — нажала тетушка.

— Идочка, если бы мы собирались увидеться вчера, мы бы это сделали, — заявила Марфинька, но все-таки полезла в карман домашних брючек за смартфоном. — Как говорится, точность — вежливость королей, а Жоржик все-таки потомок герцога… Ах, ну как же так?! — Она смотрела на дисплей с тоской Пьеро. — Я пропустила сообщение!

— Не надо так расстраиваться, — попыталась утешить ее Мара, будучи не в курсе всей истории целиком. — Вы-то не потомок герцога…

— Дай-ка! — Тетушка на редкость бесцеремонно вырвала у подружки смартфон и сама прочитала сообщение: — «Дорогая Марфа, пришлю за Вами машину к полудню. Предвкушаю новую встречу! Ваш Дэ Вэ» — инициалы латинскими буквами.

— Вот теперь мне все понятно! — Я хлопнула в ладоши, но под скептическим взглядом тетушки поправилась: — Почти все. Ну, кое-что. Во всяком случае, ясно, что Соня уехала к Жоржику.

— Какая Соня? — почти безразлично, без ожидаемой ревности спросила Марфинька. Она вернула себе смартфон и теперь озабоченно просматривала список контактов. — Странно… Вот же номер Жоржика, почему про машину он написал мне с другого?

Она посмотрела на тетушку, потом на меня, но ответа ни от кого не получила.

— Позвоню ему и извинюсь за то, что проморгала сообщение. — Марфинька послала вызов и прилепила трубку к уху.

Недостаточно плотно, и мы все услышали автоматическое уведомление:

— Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети…

— Боже мой! — Вот теперь тетушка схватилась за сердце. — Еще и Бэкингем пропал!