— Спорим, она кутила с Бэкингемом? — Ирка венчиком энергично взбивала сливки с сахаром — наши мадамы очень уважают их к блинам — и азартно гадала, какова была программа минувшего вечера у Марфиньки. — Интересно, где это они пили то хорошее итальянское вино, которое оставило неистребимое пятно на шали?

— Терпение, Ирочка, терпение. — Тетушка засыпала в чайничек заварку, залила кипятком. — Вот проснется наша гуляка — и все нам расскажет.

— Доброе утро, мои дорогие! Идочка, Людочка! — донеслось с порога кухни.

Я не могла оглянуться, поскольку все свое внимание отдавала блинам на сковороде, но и так поняла, что тетушка ошиблась: сегодня мы о вчерашнем загуле Марфиньки ничегошеньки не узнаем.

— Доброе утро, — голосом более кислым, чем та простокваша, которая пошла на блины, отозвалась тетя Ида.

Она тоже сразу сообразила, что сегодняшний день проведет в компании шестнадцатилетней подружки.

— Как это не вовремя! — не сдержавшись, посетовала Ирка.

— Что не так, Людочка, милая? — Марфинька ее походя приобняла и перепорхнула к тете Иде. — Дорогая моя, отчего ты не в духе? Посмотри, какое прекрасное утро! Пойдем сегодня в парк, на парашютную вышку!

— Марфа, нет!

Я отмерла и поспешила перевернуть пригорающий блин.

— Никаких парашютных вышек! — Тетушка замахала руками, будто отгоняя мух. Или развеивая бредовую картинку с летящей под парашютом старушкой в жемчугах и крепдешине.

Да в самом деле, какие парашютные вышки? Насколько я знаю, их в парках уже не осталось.

— Хочешь в парк — прекрасно, будем кататься на лодочке! — Тетушка предложила безопасную альтернативу.

— На лодочке! Чудесно! — Марфинька забила в ладоши. — Тогда я надену белое сатиновое платье с матросским воротником!

— Да хоть с пиратским, — устало разрешила тетушка, но подружка ее уже не услышала — унеслась прочь.

Через минуту она вернулась с ворохом тряпок, привычно встала у гладильной доски в углу кухни. Напевая «В парке Чаир распускаются розы», принялась орудовать утюгом.

Я с интересом поглядывала на нее от плиты.

Вот как так, а? Утюг с парогенератором и керамическим покрытием, таких в годы молодости Марфиньки и в помине не было, а она управляется с ним с привычной ловкостью, нисколько не удивляясь наличию современных функций. Предположим, это тот случай, когда, как говорят, «руки помнят». Но в кухне полно других предметов, которые шестнадцатилетняя Марфинька должна воспринимать как анахронизм — привет из далекого будущего. Электрический чайник, двухкамерный холодильник, микроволновка… Да что там, у нее в кармане домашнего платья отчетливо вырисовывается прямоугольник: это смартфон, которым она прекрасно пользуется даже в свои Дни Комсомола! Как, интересно, все это укладывается в ее голове?

— Лена, блин! — повысила голос тетушка.

Я с недоумением посмотрела на нее, с усилием оторвав взгляд от Марфиньки.

— Блин горит!

— Ой!

Я перевернула блин, потемневший и подсохший, как осенний лист, и снова подумала: любопытно, Марфинька никак не отреагировала на тетушкин окрик. Почему так?

Я уже говорила, что в Дни Комсомола для Марфиньки не существую. Но ведь она не только меня не видит — вообще всего, что со мной связано, не замечает! Тетушка только что позвала меня, казалось бы, Марфинька должна заинтересоваться — какая Лена, где она, что за разговор с невидимкой? Нет, будто ничего не услышала.

Или сейчас я снимаю готовый блин, перекладываю его на блюдо, набираю половником новую порцию теста, выливаю его на шипящую сковородку — все это происходит в поле зрения Марфиньки, но она никак не реагирует на летающие в воздухе блины и кухонную утварь! Выходит, невидимыми и даже не существующими для нее становятся все предметы и процессы, которые связаны со мной?

Дойдя в своих рассуждениях до этого промежуточного вывода, даже испытала некоторую гордость: я, получается, как царь Мидас. У него все, к чему он прикасался, превращалось в золото, а у меня — обретает невидимость!

— Да Лена, блин же!

— Ой!

Опять у меня блин пригорел.

— Заканчивай. — Ирка не выдержала, подошла, оттеснила меня от плиты, сама взяла в руки лопаточку, подцепила ею до хруста засушенный блин — и тут же случилось чудо.

— О, у нас на завтрак твои фирменные блинчики, милая Людочка? — обрадовалась Марфинька, потянув носом.

А когда мои фирменные блинчики обугливались, и ноздрей не шевельнула!

То есть все, чего я фигурально или буквально касаюсь, делается не просто невидимым, а вообще неощутимым… Во всяком случае, зрение, слух и обоняние Марфиньки на меня не реагируют. А как насчет остальных чувств — осязания и вкуса, они тоже пасуют? Как бы это проверить?

Если я сейчас стяну с верха стопки горячий блин, уже щедро политый маслом, он для Марфиньки сразу исчезнет. А если я — невидимая! — подойду к ней и этим масляным блином, как влажной тряпочкой, до блеска натру ее безмятежную улыбку — это-то она заметит? Или даже такой плотный контакт пройдет мимо ее странно вывернутого сознания?

— Куда? Сначала за стол сядь! — Ирка хлопнула меня по руке, уже потянувшейся к блинам.

— Ну, Ира! Ты мне такой эксперимент сорвала!

— Какой?

Я покосилась на Марфиньку — крайне невежливо обсуждать кого-то в его присутствии, но ведь мадемуазель меня все равно не услышит! — и объяснила:

— По определению характеристик одного прелюбопытного расстройства — «синдром Зарецкой» называется.

— В самом деле, есть такой? — заинтересовалась тетушка.

— А то вы сами не видите? — Я кивнула на Марфиньку, которая как раз закончила утюжить платье и приложила его к себе, довольно улыбаясь. — Еще как есть, только ученые психиатры о нем пока не знают, потому что мы безответственно скрываем от них уникальный случай.

— Сядь уже, — повторила Ирка и подпихнула меня к стулу.

Она переставила на стол блюдо с блинами, тетушка разлила по чашкам чай.

— Идочка, Людочка, приятного аппетита! — вежливо пожелала всем видимым ей сущностям благовоспитанная барышня восьмидесяти шести лет.

После завтрака мы разбежались: я поехала домой, мадамы — в парк, Ирка — в тетушкину квартиру на Петроградке, чтобы покормить кота. Договорились, что снова встретимся у Марфиньки завтра, когда синдром Зарецкой в очередной раз сдаст позиции здравому уму.

Но утром следующего дня мне позвонил Боря и попросил съездить с ним в ту квартиру, которую он уже почти решился купить.

— Зачем? — не поняла я. — Ее уже смотрела Ирка.

— Она смотрела квартиру, а ты посмотришь на хозяев. Вдруг они только притворяются приличными людьми, но на самом деле мошенники? А ты у нас славишься…

— Мудростью? — Стало приятно.

— …как автор детективов, значит, разбираешься в криминальных сюжетах, — невозмутимо договорил Боря.

— Думаешь, автор детективов с первого взгляда понимает, кто преступник, а кто нет? Как бы не так! — Я хмыкнула. — Да у меня собственные персонажи, бывает, вступают в историю как самые порядочные граждане, а по ходу дела перебегают на сторону зла, не спрашивая моего разрешения. Приходится потом под них подстраиваться и перекраивать весь сюжет.

— Так ты поедешь, нет?

— Я могу поехать, но, по-моему, тут больше поможет не писатель, а психолог…

— Точно! — Боря обрадовался. — Я еще Мару позову! Сейчас поговорю с ней и перезвоню тебе, окей?

— Окей.

Боря в трубке пропал, зато рядом со мной появился Колян.

— Что за «окей», на что ты опять подписалась? — спросил он с подозрением, заранее не одобряя мои еще не выясненные намерения.

— Боря просит посмотреть квартиру, которую хочет купить. Он не решил, достаточно ли она хороша, и нуждается в советах мудрых старших.

— Я тоже могу поехать с вами. — Колян самовыдвинулся в советчики.

Как суп сварить, так он неискушенное дитя, а как советы раздавать — так сразу мудрый старейшина!

— Поехали, — согласилась я. — Только с нами еще будет Мара, ничего?

— Ой нет, я вспомнил, у меня через два часа срочный созвон по зуму, я должен остаться дома. — Муж сразу взял самоотвод.

Мару он выносит с большим трудом и очень плохо это скрывает.

Мара — сестра-двойняшка Ирки, она перебралась в Питер с год назад — после замужества. По паспорту она Марина, но предпочитает зваться Марой, и знающему человеку это говорит очень много. Незнающих могу просветить прямо сейчас: в мифологии Мара — древнеславянская и балтийская богиня. У славян она ассоциируется с зимой, смертью и ночью, у латышей — с плодородием и похвальной заботой о коровах. Плюс у некоторых народов Европы в фольклоре есть «мары» — духи, которые вызывают кошмары, а в буддизме это воплощение демона, мешающего достичь просветления. Впечатляет, не так ли? И в этом богатом наборе практически все, за исключением заботы о коровах, про нашу дорогую Мару!

В свое время она закончила физмат и могла бы двинуться по научной линии, но предпочла пойти учителем в школу и за двадцать лет в непрестанных боях с детьми, их родителями и администрацией учебного заведения отшлифовала свою харизму, от природы имевшую алмазную крепость, до состояния бриллианта. Тогда она, видимо, решила, что далее совершенствоваться в школьных стенах не может, и уволилась, тем самым вырвавшись на оперативный простор. Там, оглядевшись, Мара снова устремилась в универ, но теперь уже на психфак, где благополучно отучилась и получила второй диплом — психолога. А затем на мощную базу двух серьезных академических образований наслоила целую кучу каких-то курсов, в результате чего теперь сама затрудняется, как рекомендоваться новым людям. Она и стратегический психотерапевт, и клинический гипнотерапевт, и трансперсональный арт-терапевт, и много кто еще — даже мне, филологу, понятны не все слова, напечатанные на ее визитке мелким шрифтом.

Колян людей, неистово стремящихся к просветлению и оздоровлению с помощью псевдонаучных практик, медитаций и языческих ритуалов, называет просто и без почтения: лучезарные дурашки. Но Мара вовсе не дурашка, а лучезарность ее сродни боевому лазеру. Противостоять ей, когда она начинает развивать свои теории, крайне сложно и очень, очень утомительно. Гораздо проще и куда полезнее для нервной системы просто держаться от нее подальше, что мы обычно и делаем.

На этот раз уклониться от общения у меня не вышло, пришлось провести в обществе Мары пару часов, причем совместным осмотром квартиры и ее хозяев программа не ограничилась. Мара похвасталась, что изобрела какую-то замечательную оздоровительную гимнастику, и пожелала немедленно обучить ей наших матриархов — тетю Иду и Марфиньку. Остановить ее в этом благородном порыве было невозможно, пришлось Боре везти нас на канал Грибоедова.

Мы подъехали ко двору как раз в тот момент, когда к нему подошли сами мадамы, еще не знающие, какое счастье им привалило в лице Мары с ее новой гимнастикой. Тетя Ида и Марфинька чинно, под ручку шествовали из булочной, о чем свидетельствовали два пышных румяных батона в классической сетке-авоське.

Мы выбрались из машины, поздоровались. При виде Мары лицо тетушки вытянулось: она тоже предпочла бы уклониться от контакта с арт-психологом и стратегическим гипнотерапевтом. Но Марфинька, большая любительница всяческих волшебных процедур, предсказуемо позвала всех на чай, а воля хозяйки дома — закон.

Боря от чая отказался, сославшись на дела, а мы вчетвером неспешно двинулись к парадной, разбившись на пары по интересам: Марфинька с Марой, я — с родной старушкой.

— Чего нам ждать сегодня? — опасливо поглядывая на спину шагающей перед нами Мары, тихонько спросила тетушка. — Хотелось бы знать заранее и принять какие-то меры, чтобы не получилось, как в прошлый раз.

Она сделала паузу, кивнула своим мыслям и добавила:

— И как в позапрошлый.

В прошлый раз Мара обучала Марфиньку своей уникальной практике по избавлению от накопившегося негатива. Практика подразумевала громкий, от всей души крик над открытой водой. Прогулочный катер, очень неудачно заплывший в канал, над которым встали наши практикующиеся, получил сдвоенный акустический удар, вильнул и буквально полез на стену! Чуть не перевернулся.

А в позапрошлый раз Мара проводила для Марфиньки обряд физического и духовного очищения в свете полной луны. В отличие от водной практики эта проводилась в полнейшей тишине и заключалась в неподвижном стоянии под луной на протяжении ровно двенадцати минут, не больше и не меньше. Стоять надо было воздев руки и закрыв глаза, из-за чего наши очищающиеся не увидели случайного прохожего, завернувшего во двор с целью, простите, опорожнить мочевой пузырь.

В центре Питера бывает трудно найти общественнный туалет, особенно поздней ночью, когда все заведения общепита закрыты. А полная луна, как на грех, входит в зенит именно в этот час…

Короче, тот прохожий, пьяный в хлам, принял застывшие фигуры не то за деревья, не то за статуи, а что было дальше, вы, наверное, уже догадываетесь. Физическому очищению под луной помешала пляшущая струя мочи, а духовное пошло насмарку в ходе последующего скандала с рукоприкладством.

В общем, тетино беспокойство мне было понятно.

— Какая-то новая оздоровительная гимнастика, — нашептала ей я. — Подробностей не знаю.

— Физкультпривет! — очень в тему прозвучало за нашими спинами. Мы оглянулись, приостановились, и с нами поравнялась Бэлла со шведскими палками в руках.

По этим палкам, как и по наряду, включающему длинную майку, лосины и кроссовки, было понятно: вот человек, практикующий вполне традиционную оздоровительную гимнастику.

— Доброе утро, Бэллочка, — одобрительно улыбнулась тетушка.

Я тоже поздоровалась.

Бэлла, не останавливаясь, обогнала пару перед нами и поприветствовала персонально Марфиньку:

— Салют, камарад, что, сегодня пешочком? Правильно, не каждый же день на машине кататься.

Маре, конечно, не понравилось, что правила здоровой жизни ее подопечной внушает кто-то другой, но оспорить несомненную истину она не могла, поэтому авторитетно развила поучение:

— В самом деле езда, как быстрое перемещение, ассоциируется с внешними целями и суетой, что противоречит принципам замедления и осознанности. Ходьба же важна как форма медитации и единения с природой, поскольку позволяет наблюдать и достигать умиротворения и просветления…

— Так я же не каждый день на машине! — поспешила оправдаться Марфинька.

— Позавчера вечером, даже ночью, вы приехали на авто! — с улыбкой напомнила Бэлла.

Удивительная женщина, все-то она видит и замечает.

— А вчера днем уехали!

— Да нет же! — Марфинька, надувшись, как несправедливо обиженный ребенок, оглянулась на нас. — Скажи, Идочка!

— Простите, Бэллочка, но вы ошибаетесь: вчера мы с Марфой Ивановной гуляли исключительно пешком, — присоединилась к беседе тетушка.

— Я видела, как Марфа Ивановна садилась в машину, и не могла не узнать ее шаль. Она такая эффектная и явно единственная в своем роде, — сказала всевидящая женщина. — И вообще это было так красиво и благородно — водитель вышел, открыл ей дверь.

Образовалась пауза. Решив, что точка в беседе поставлена, Бэлла переложила обе палки в одну руку, ловко открыла новый замок новым ключом и скрылась в парадной. Стукнула дверь, ожила тетушка:

— Вчера ты ходила в пончо. А где твоя шаль, Марфа? Та, светлая, с винным пятном. Куда ты ее дела?

— Куда я могла деть светлую шаль с неистребимым пятном, сама подумай, Идочка? — досадливо поморщилась Марфинька. — Два варианта: или в мусорку — или в корзину на раздачу. Но это еще очень хорошая шаль, красивая и крепкая, поэтому, как ты понимаешь…

Не дослушав ее, тетушка подошла к двери, открыла ее своим ключом и тоже скрылась из виду.

— Что вообще происходит, я не понимаю? — озадачилась Мара.

Я ловко обошла ее и устремилась вслед за тетей.

Нашла ее в ванной — над открытой корзиной из ивовых прутьев, с плетеной крышкой в руке.

— Шали тут нет, — обернулась она ко мне.

Я заглянула в пустую корзину и заметила:

— Это не значит, что она тут была.

— Это значит, что наша юная комсомолка вчера отдала кому-то все содержимое корзины, — уверенно сказала тетушка и потыкала пальцем в пустую емкость. — Тут еще лежала моя розовая шапочка. Совсем новая, я поддалась порыву и купила ее, не увидев, что она мне совсем не идет. Просто освещение в примерочной было слабое, а уже дома я поняла, что цвет слишком яркий, он скорее для девочек, а знакомых детей у меня нет…

— Можешь не объяснять, — я уже все поняла.

Наши мадамы запасливые и рачительные хозяйки, они не разбрасываются вещами, даже из дырявых носков могут коврик связать и в последний путь на помойку отправляют только явный хлам, которому не могут найти применение. Более или менее годные вещи, которые они уже не носят, старушки складывают в так называемую «корзину на раздачу» — вот эту самую.

Значит, наша восьмидесятишестилетняя мадам, вернувшись из ночного загула, положила безнадежно испорченную шаль в корзину. Которую шестнадцатилетняя мадемуазель вчера опустошила…

— Момент! — Тетушка выскользнула из ванной, процокала каблучками по коридору, потом по лестнице — и обратно. Вернулась и доложила, задыхаясь: — Розовую… шапочку… она тоже… видела!

«Она» — это Бэлла, догадалась я. Значит, та женщина, которую всевидящая соседка приняла за Марфиньку, узнав ее приметную шаль, была еще и в розовой шапочке тетушки.

Нарядненько.

А кого наша юная комсомолка могла одарить обновками? Кто с радостью принял бы шаль с пятном и слишком яркую шапочку — и тут же в них облачился?

Я прикинула: Марфинька и Соня Гаврош примерно одного роста и сложения. И повторив тетину реплику:

— Момент! — потянулась за смартфоном.

Я отправила своему юному информатору Никите Викторовичу сто рублей и к ним вопрос: «Видел еще Гаврюшу? Как она была одета?»

«Не видел, не появлялась», — без задержки прилетело в ответ.

Я задумчиво посмотрела на тетушку. Она ответила мне аналогичным взглядом.

— Водитель вышел, открыл ей дверь, — припомнила я.

— Бездомной бродяжке без денег, — многозначительно добавила тетушка.

— Момент! — произнесли мы дуэтом, выскочили из ванной и бок о бок заспешили по коридору.

— Вы куда это?

В прихожей пришлось лавировать, огибая только что вошедших Марфиньку и Мару.

— Момент!

Мы с тетей без задержки поднялись по лестнице и постучались в квартиру этажом выше.

— Еще вопрос, Бэллочка, если позволите, — начала тетушка и не закончила, — согнулась, пытаясь отдышаться.

— Как выглядел водитель той машины? Который вышел и открыл дверь пассажирке в шали и шапочке? — договорила я за нее.

— Такой… солидный. — Бэлла пририсовала себе в воздухе живот и пригнулась. — И очень почтительный. Он даже голову опустил, будто кланяясь.

— Поднаклонный и прикривленный, — прошептала тетушка и прихлопнула рот ладошкой.

Я коротко глянула на нее и снова посмотрела на Бэллу:

— А глаз он не прижмурил?

— А глаз его я не видела. — Она пожала плечами. — Он же был в темных очках.